— Кстати о вере… — Герцог обернулся к лестнице, откуда, тяжело дыша, появился брат Диас.

— Спасительница, какой подъем! — Монах вытер лоб рукавом. Глаза расширились при виде панорамы за аркой, а затем — при взгляде вниз через парапет. Стайка птиц кружила далеко под ними, над городом. — И, Спасительница, какое падение! — Он повернулся к жаровне, где пламя рвалось вверх. — Это Пламя Святой Наталии?

— Его не гасили с тех пор, как она зажгла его века назад. — Герцог кивнул на монахиню и аккуратные штабеля кедровых поленьев. — А если и гасили, то не признаются.

— А цепь? — Брат Диас шагнул к цепи у жаровни, каждое звено которой изображало змею, пожирающую хвост.

— Сбрасывает порошок в огонь, окрашивая его в синий. Предупреждение о приближении эльфов. — Герцог наклонился к монаху. — Лучше не устраивать ложных тревог. В моей жизни ее не использовали.

Брат Диас отступил, осенив себя кругом. — Будем надеяться, не придется.

— Надежда — ценный ресурс, — пробурчал Якоб. — Не стоит тратить ее на неизбежное.

Монахиня мрачно кивнула, подбросив поленьев в пламя.

— К делу. — Якобу не терпелось прилечь. — Коронация принцессы Алексии должна состояться как можно скорее.

— Я мечтал об этом полжизни, — сказал герцог. — И я не единственный ее сторонник. Народ жаждет былой славы и новых надежд, а она дает и то, и другое. Я вернул пост командира дворцовой стражи, они подтвердили клятвы.

Якоб потер челюсть. — Клятва полезная штука. Уверены, что остатки ковена Евдоксии разгромлены?

— Рассеяны по ветру. Сопротивление будет… малозаметным.

— Малозаметные враги убивают не хуже, — Якоб хмыкнул. — Церковь Востока?

Герцог вздохнул. — С ними всегда сложно. Смирение и щедрость — не их сильные стороны.

— Носители круга немногим лучше, — проворчал Якоб, пока брат Диас качал головой.

— Жрецы боятся влияния Папы. И что Жижка и Бок лишат их привилегий. Но эльфы не дремлют, а Патриарх Мефодий не глупец. Я убедил его в законности прав моей племянницы.

— Или в том, что это послужит его целям, — Якоб скривился. — А дворяне?

— Как один из них, скажу: вы не найдете в Европе более мелочных интриганов.

— И жесткой конкуренции.

— Они запросят высокую цену за поддержку. Уже представили список «вековых несправедливостей», под которыми скрываются мелкие обиды и наглый шантаж.

— Могу я взглянуть? — спросил брат Диас.

— Умоляю, избавьте меня от их тяжести. — Герцог Михаил извлек пачку бумаг. Монах начал листать их при свете Пламени Святой Наталии. — Но главная моя забота — сыновья Евдоксии.

— Марциан, Констанс и Саббас мертвы. — Якоб дотронулся до еще болезненного шрама на груди, оставленного клинком Констанса.

— Наконец-то хорошие новости. — Герцог закрыл глаза, глубоко вдохнув. — Вы оказали Трое великую услугу.

— Незавершенную. Остался Аркадий.

— Самый умный из четверых. Адмирал Императорского Флота. Платил морякам в годы забвения Евдоксии, и они обожают его. Может блокировать город завтра же, и мы умрем от голода за недели. Если купцы не взбунтуются раньше из-за убытков.

— Вечный закон политики: никогда не останавливай поток денег. Значит, Аркадий — главная угроза.

— Несомненно. Но у меня есть план…

— Атенеум. — Брат Диас оторвался от списка. — Леди Севера упоминала архивы?

— Вековые записи. — Герцог кивнул. — В бюрократии Восточная Империя не знает равных.

— Могу я изучить их?

— Не возражаю, если не будете сходить с книжных троп. Под зданием остались… — Михаил подбирал слова. — Опасные остатки времен Евдоксии.

— Я видел достаточно ужасов в последние месяцы. — Брат Диас прокашлялся. — Поверьте, не жажду новых.

Герцог проводил его взглядом к лестнице, все еще листавшего список, и наклонился к Якобу: — Монах — странный выбор для лидера. В нем есть что-то большее?

— Во всех есть что-то большее. — Якоб повернулся к виду за окном. — Брат Диас ищет цель. Без нее он странный выбор. Если же найдет… кто знает?

— Глядя на это, можно поверить в любое чудо.

— Забываю, как это поражает новичков... — Якоб посмотрел на горизонт. — Я видел это раньше. Стоял здесь же, наблюдая армию эльфов. Их костры, как звезды на черной земле. — Он провел пальцем по высеченным именам. — Кажется, это мое. — Буквы стерлись за столетия, как и человек, их оставивший.