Рука герцога нащупала эльфийский кинжал. Он рванул его изо всех сил, но оружие легко высвободилось, едва не сбив его с ног. Михаил едва увернулся от меча Якоба, схватив его, когда они столкнулись вплотную.

Якоб боднул герцога головой в лицо. Тот отступил с окровавленным носом, поскользнулся на луже крови, оставив длинный след, рухнул, а затем снова вскочил. Их дуэль превратилась из изящной шахматной партии в смертельный фарс. Якоб шатался вперед, рыча и хрипя, а Михаил метался из стороны в сторону. Клинок Якоба грохотал о пол, оставляя шрамы на мраморе.

Якоб облокотился на Змеиный Трон, каждый вдох свистел. Он посмотрел вниз: эльфийский кинжал торчал в ребрах, окровавленная рукоять торчала вбок. Наверное, вонзился, когда они боролись. Он бы рассмеялся, если бы хватило дыхания. Эльфы десятилетиями пытались воткнуть в него кинжал, и вот, князь Трои сумел.

— Думаю… — захрипел он, чувствуя кровь на губах, видя алые пузыри у эфеса, — Легкое задето.

— Ты хоть спросил себя, — сказал герцог Михаил, отступая между колонн, — Что будет, если победишь?

Якоб хрипло застонал, оттолкнувшись от Змеиного Трона, и упрямо заковылял за герцогом. Каждый шаг — новое пронзающее мучение, каждый вдох — новое ранение. Как на той пыльной дороге, усыпанной телами, во время бесконечного отступления через степь. Шаг за шагом.

— Эльфы идут. — Зал погружался во тьму. Фонари догорали, оставляя в глазах светящиеся шлейфы. — Остроухая орда, и их единственная цель это стереть человечество с лица земли...

Эльфы всегда идут. Якоб щурился, пытаясь разглядеть, кто говорит, кто сражается. Мелькнуло ли лицо Симона Бартоса у колонны, исчезнувшее до удара?

— Троя станет щитом, о который разобьется эта буря. Но будет ли она сильнее с императрицей Алексией на троне? — Спросил герцог.

— Этот выбор… за Богом. — Якоб сплюнул кровь, рубанул в сторону Уильяма Рыжего, отсек кусок мрамора от колонны. Никто не хочет видеть сомнений.

— Говорят, Бог слеп, — произнес Императорский чемпион, Папский палач, Великий магистр Ордена, отступая к статуе давно умершего императора. — Я же скажу: он глух, нем и к тому же глуп. Он выбирает тех, кто выбирает себя.

Грохот сверху. Один из висячих фонарей закачался, пламя затрепетало. Якоб пошатнулся, упершись мечом в пол как костылем. Голова кружилась, зрение плыло.

— И это звук… — Герцог Михаил усмехнулся, глядя на потолок, — его выбора в мою пользу.

— Уверен? Мне казалось… — Пол вращался. Накренялся, как палуба в шторм. — Может, это барон Рикард. Проклятые вампиры… вечно опаздывают. — Якоб не чувствовал в себе сил улыбаться, но оскалил окровавленные зубы. — Интересно, это ты тянул время… или я?

Он сделал последний изможденный выпад, но размытый силуэт Михаила уклонился, шагнул за статую и сбросил ее с постамента. Якоб едва удержал равновесие, сквозь боль увидев, как она рушится на него.

— Бля… —

Он рухнул под тяжестью с тошнотворным хрустом, затылок ударился о пол.

Основной вес, кажется, миновал его. Но хватило. Левая рука раздроблена. И да, меч все еще торчал в нем. Не забыть бы про кинжал. Свой клинок он все еще сжимал, бессмысленно взмахнув им в пустоту.

— Оставайся тут, — донесся голос герцога Михаила, удаляясь. — Закончим позже!

Якоб откинулся, каждый вдох давился кровью, и уставился в потолок.

Боль почти утихла.

— Вот так засада, — прошептал он.

— Ты забрала тело леди Северы… — прошептал Бальтазар.

— Мое, честно говоря, умирало, — ответила Евдоксия... или Севера, или душа одной в теле другой, — А ее тело, честно говоря, отличное. — Она спокойно расправила платье. — И она годами предавала меня моему брату. Умерла в моем дряхлом трупе, до конца считая меня безумной.

— В вашем безумии я не сомневаюсь, — пробормотал Бальтазар. — Феноменальное безумие.

Никакого соглашения не было, флага перемирия не поднимали, но, не отрывая друг от друга глаз, они оба с крайней осторожностью выпрямились из боевых стоек.

— Лишь ты оказался достаточно прозорлив, чтобы понять истину, — сказала она. — Ни один из этих узколобых муравьев, которых я пыталась учить, даже не мог представить мой успех. Ни мои корыстные придворные, ни мои эгоистичные подданные, ни эти надутые стервятники, мои так называемые сыновья. — Она фыркнула от отвращения. — Мой собственный предатель-тупица брат был так блаженно невежествен, что даже не понял, чья душа обитает в этой плоти. Он предложил мне брак.