У Ланского не было ни сил, ни времени этим заниматься, и переложить эти хлопоты было не на кого. Потому что дом внезапно опустел.

По комнатам не слонялся, маясь безделием, Артем. Не ворчала марина. Никто никого не задевал, не закатывал глаза и не просил денег.

Ланской остался один в доме, который когда-то был источником сил, вдохновения и уюта, и в котором сейчас не осталось ровным счетом ничего. Просто стены, коробка, лишенная всяческой жизни и магии.

В принципе, Николаю было на это плевать. Он так измучился на своей войне, что приползал домой только принять душ, переодеться и поспать.

Тоскливо было. Как-то так получилось, что из прежней хорошей жизни – спокойной, размеренной, наполненной уютом и теми мелочами, которые незаметно делали счастливым, Ланской перенесся в болото, в котором не было ничего, кроме зловонной грязи.

И винить некого, кроме самого себя. Все сам, своими собственными руками…

На фоне этого нескончаемого стресса и разочарования усугубились проблемы со здоровьем.

Изжога, ставшая его самой верной спутницей и подругой, обострилась настолько, что загремел в больницу. И уже там выяснилось, что у него язва размером с пятак и настолько глубокая, что без экстренной операции не обойтись.

В тот момент, когда ему это сказали, Ланской испытал нечто похожее на злорадство. Так ему и надо, придурку старому. Так и надо.

А когда заполнял анкету и нужно было указать контакты кого-то из родственников, он не задумываясь написал номер бывшей жены, только сейчас осознав, что в его жизни никогда не было человека ближе.

Приходил он в себя долго. Сквозь тяжелую пелену сначала пробивались чьи-то голоса, однако смысл слов уплывал и не было сил открыть глаза. Потом снова темнота.

Когда очнулся в следующий раз – мучала дикая жажда. Он прошамкал потрескавшимися, онемевшими после операционной трубки губами:

— Пить, — и сам не смог понять, что сказал.

Однако кто-то другой понял. Из ниоткуда возник стакан, и живительная влага полилась в рот.

На третий раз он пришел в себя настолько, что смог, наконец, открыть глаза и осмотреться. Палата. Капельница. Пищащий прибор рядом… И Вера, стоящая у окна и задумчиво смотрящая на больничный парк.

Увидев ее, Ланской почувствовал, как к горлу подкатил горький ком.

Какой же он идиот… Потерять такую женщину.

— Вера.

Услышав свое имя, она вздрогнула и обернулась.

***

Я отвлеклась. Смотрела, как голуби делят кусок где-то сворованной булки, и пропустила момент, когда Ланской пришел в себя.

— Вера, — раздался слабый, дребезжащий голос бывшего мужа.

Он попытался приподняться и тут же сморщился от боли

— Лежи спокойно, — строго сказала я, подходя ближе и поправляя подушку. — тебе сейчас нужен покой. Сейчас подойдет врач.

Я нажала кнопку вызова, а Николай замер, как-то странно уставившись на меня. Будто первый раз видел. Метался взглядом по моему лицу и молчал.

— Если тебе интересно, то операция была долгой, сложной, но прошла успешно. Тебе удалили часть желудка, — с упреком сказала я, — сказали, что ты сам все запустил, невовремя пил таблетки, если вообще пил. Не соблюдал диету. Я же говорила тебе, что это не шутки. Забыл?

— Забыл, — послушно ответил он, — я много чего забыл.

Кажется, в этих словах было гораздо больше, чем казалось на первый взгляд, но я не хотела вникать. И не стала.

Присутствие в этой палате и так давалось мне слишком тяжело. Я чувствовала себя не в своей тарелке, и, если честно после того, как Николай пришел в себя – испытала облегчение и желание поскорее уйти. Мне больше не было места рядом с этим человеком, я не чувствовала себя ни в комфорте, ни в безопасности. Он стал для меня чужим.

Так странно. Столько лет прожить вместе, столько раз делить с ним постель, встречать рассветы, родить ему троих детей, а потом всего за несколько месяцев стать чужими.

Однако это не отменяло вежливости и желания чисто по-человечески поддержать, поэтому я натянуто улыбнулась:

— Зато есть плюс. Теперь ты похудеешь, станешь стройным как молодой кипарис.

Он не улыбнулся в ответ, просто смотрел, и от этого взгляда было не по себе.

— Вер, а что, если нам попробовать…заново?

Уж лучше бы и дальше молчал.

Я только покачала головой:

— Ты не в себе, Коль, так бывает после наркоза.

— Нет, Вер, — горько произнес он, — я сейчас мыслю, как никогда трезво.