Высоко впереди белела церковь святого Марка. Колокола вызванивали бессмысленную последовательность нот, в которой время от времени проскальзывала прелестная мелодия, как неожиданная жемчужина в пермутациях "Ицзина" [376] . В лучах встающего из-за горы солнца переливался персиком и янтарем Алмазный дворец Источника Виктория. Нелл и Гарв сами удивились, как хорошо выспались под серебряным одеялом, но залеживаться им не дали. Ни свет, ни заря заиграла военная побудка в "Сендеро", а когда дети снова выбрались на улицу, плечистые уличные проповедники — инки и корейцы — уже высыпали из ворот, таща на горбу складные медиатроны и тяжелые коробки с красными книжечками.

— Мы могли бы пойти туда, Нелл, — сказал Гарв, и Нелл подумала, что он шутит. — В Сендеро всегда есть жратва и теплая койка.

— У меня отнимут книгу, — сказала Нелл.

— Откуда ты знаешь? — удивился Гарв. — А ладно, можешь не говорить. Из Букваря.

— В Сендеро только одна книга, и она велела им сжечь все остальные.

Ближе к полоске леса дорога стала круче. Гарв начал задыхаться. Он останавливался, упирался руками в колени и долго, натужно лаял, как морской котик. Однако воздух здесь был чище и холоднее, это немного помогало.

Зеленая лента опоясывала высокое центральное плато Нового Чжусина. Анклав под названием Город Мастеров примыкал непосредственно к лесу, и так же густо зарос, хотя издалека казался более прозрачным: деревца чаще и более мелкие, много цветов.

Город Мастеров окружала крашеная в черный цвет ограда из металлических прутьев. Гарв посмеялся над такой плевой защитой, потом заметил вдоль нее широкий и ровный, как для крикета, газон. Он выразительно поднял бровь, мол, знаем такое: сунься без спросу, тебя пропорют гидравлические стальные колья, прошьют семиминутки или разорвут механические псы.

Ворота Города Мастеров стояли нараспашку. Гарву это не понравилось. Он испугался, что Нелл вырвется и побежит, поэтому торопливо зашел вперед. В воротах жесткое-но-гибкое, гладкое-но-с-хорошим-сцеплением нанопокрытие дороги сменялось неправильной мозаикой гранитных булыжников.

Единственным живым человеком в пределах видимости оказался седовласый констебль. Два ряда блестящих пуговиц заметно расходились на его выступающем брюхе. Он, нагнувшись, лопаткой выбирал из зеленой травы теплые — от них еще поднимался пар — экскременты. Обстоятельства подсказывали, что их оставил кто-то из двух корги, которые сшибались телами неподалеку, пытаясь перекатить один другого, что противоречило бы законам механики, даже будь корги тощие и поджарые, а не такие разъевшиеся. Стычка — явно одна из многих в эпохальной схватке — заставила бойцов позабыть все остальное, а именно — охрану ворот, поэтому первым Гарва и Нелл заметил констебль.

— Уходите! Уходите! — бодро заорал он. — Сегодня для вашего брата работы нет! А бесплатные матсборщики — внизу, у набережной.

Слова его подействовали на Гарва прямо противоположным образом, поскольку подразумевали, что иногда для их брата работа бывает. Гарв шагнул вперед, Нелл, воспользовавшись этим, выбежала из-за его спины и встала рядом.

— Извините, сэр, — сказала она, — но мы пришли не за работой или бесплатной едой. Мы ищем человека, принадлежащего к этой филе.

При виде девочки, которая выглядела плебкой, но говорила, как вики, констебль оправил мундир и приосанился. Подозрительность уступила место благожелательности, и он, прикрикнув на собак, явно страдавших тяжелым расстройством слуха, вразвалку заковылял к детям.

— Кого же вы ищете?

— Его зовут Брэд, он — кузнец и работает в Новой Атлантиде, заботится о лошадях.

— Знаю, знаю, — сказал констебль, — и охотно ему позвоню. Он… э… ваш друг?

— Мы льстим себе надеждой, что оставили у него благоприятные воспоминания, — сказала Нелл. Гарв обернулся и скорчил рожу, но констебль принял фразу, как должное.

— Сегодня прохладно, — сказал он. — Давайте в караулку, там тепло и уютно, а я чайку сделаю.

По обеим сторонам ворот стояли каменные башенки с глубокими алмазными окнами. Констебль вошел в правую со своей стороны, отомкнул изнутри тяжелую деревянную дверь на железных петлях и впустил детей с улицы. Крохотное восьмиугольное помещение было заставлено красивой деревянной мебелью, на стене висела полка со старинным книгами, а на чугунной печке гудел красный эмалированный чайник, весь в выбоинах, как астероид. Из носика его валил пар. Констебль пригласил садиться. Отодвигая деревянные стулья от стола, дети обнаружили, что они страшно тяжелые — таких тяжелых они не видели никогда — а значит, сделаны из настоящего дерева, да еще из больших толстых брусков. Сидеть на них было не очень удобно, но Нелл все равно понравилось, как будто тяжелое — надежнее и прочнее. Со стороны городка окна были больше. Корги смотрели через свинцовый переплет, возмущенные, что их, в нарушение всех приличий, оставили снаружи, и неуверенно поводили хвостами, словно в мире, где возможны такие ошибки, ни на что не следует полагаться.

Констебль отыскал деревянный поднос и заходил по комнате, собирая чашки, блюдца, ложки, щипчики и прочие атрибуты чаепития. Когда все потребное оказалось в сборе, он заварил чай, ни на йоту не отступая от древнего ритуала, и поставил перед детьми.

На конторке возле окна стоял странный черный предмет, в которой Нелл с трудом узнала телефон, и то по тому лишь, что такие были в маминых любимых пассивках — там они играли огромную, явно мистическую роль. Констебль взял листок бумаги с написанными от руки фамилиями и цифрами, повернулся спиной к окну и перегнулся назад через конторку, ближе к свету. Он подвигал бумагу, ловя солнечный луч, описал подбородком плавную дугу, выбирая позицию, при которой стекла очков окажутся точно между зрачками и листком. Добившись оптимальной конфигурации, он удовлетворенно вздохнул, и на мгновение взглянул поверх очков на Гарва и Нелл, словно убеждаясь, что они смотрят и учатся. Нелл зачарованно следила за каждым его движением — она так редко видела людей в очках.

Констебль вновь обратил взгляд на листок и некоторое время изучал его, сведя брови, затем провозгласил последовательность цифр, показавшуюся детям случайной, но явно понятную и важную для самого констебля.

У телефона был металлический диск с просверленными по краю довольно большими дырками. Констебль прижал телефонную трубку эполетом и стал совать пальцы в дырки, прокручивая сдерживаемый пружиной диск. Последовал короткий, но исключительно бодрый разговор. Констебль повесил трубку и сцепил руки на животе, словно после такой успешной работы слова только излишни.