По счастью, я собрал и расплющил все ключи от «омни», кроме моих собственных. И всякий раз, оставляя машину, поднимал капот, выдергивал и забирал с собой высоковольтный провод с катушки зажигания.

Можно подумать, что отсутствие провода и даже ключей не помешает завести машину членам ударной группы «ЭООС», этим Асам Хитрости и Бичу Промышленности. Разве не они собственными силами организовали вторжение в Советский Союз? Разве не они проникли на якобы аварийный, строго охраняемый корабль в амстердамском порту? Разве не они носятся по океанским волнам на мощных «Зодиаках», держащихся на жвачке и заколках для волос, и приходят на выручку несчастным морским млекопитающим?

Ну, иногда они все это делают, но необходимыми умениями обладает лишь небольшая горстка, и в северо-восточном отделении я один такой. Остальные (вроде Уэймена), как правило, бывшие филологи, впадающие в истерическую немощь при виде штуковин с движущимися деталями. Заговори с ними про клапана или сальники, и они споют тебе песнь протеста. Выдергивание провода из «омни» для них — черная магия.

— Кстати, тебе трижды звонили из «Фотекса». Там очень хотят с тобой поговорить.

— О чем?

— Какой-то тип желает знать, следует ли им сегодня закрывать фабрику.

Днем раньше, разговаривая с каким-то умником из корпорации «Фотекс», я пробормотал что-то про закрытие. На самом деле завтра я собирался в Нью-Джерси закрывать совсем других, поэтому «Фотекс» мог вволю сбрасывать в Бостонскую гавань фенолы, ацетон, фталаты, различные растворители, медь, серебро, ртуть и цинк — во всяком случае, до моего возвращения.

— Скажи, что я в Джерси.

Пусть себе гадают, у «Фотекса» там тоже заводы есть.

Я пошел к себе в кабинет — для этого пришлось пересечь похожее на ангар помещение, где большинство эоосовцев сидели среди незаконченных транспарантов и сломанных запчастей для «Зодиаков», пили травяной чай и разговаривали по телефону.

— Пятьсот единиц на миллион нам подойдет.

— Только не на оборот кулинарного раздела.

— А в дельтах рек они водятся?

Я не принадлежал к ветеранам «ЭООС», которые начинали с распыления оранжевой краски на мертвых детенышей тюленей в Ньюфаундленде. Я начал подрабатывать здесь, еще когда ишачил в «Масс Анальной». Однажды я случайно раскопал для «ЭООС» большое дело как раз перед тем, как мой босс сообразил, какой огромной занозой в заднице я оказался. «Масс Анальная» меня вышвырнула, «ЭООС» наняла. Моя зарплата уменьшилась вдвое, а язва желудка испарилась: я снова могу лопать жареные луковые кольца в фешенебельном «Международном блинном доме», но теперь они мне не по карману.

В «Масс Анальной» мне полагалось разбираться со всем, что бы на нас ни сваливалось. Иногда это был настоящий промышленный шпионаж (препарировать кроссовки, чтобы посмотреть, какие клеи в них использованы), но в основном моя работа сводилась к анализу воды из-под крана для нервных яппи, которые переезжают в центр города, или встречам с представителями «зеленых», которые не желают пичкать ни своих младенцев ароматизированным углеводородом, ни свои «саабы» — бензином из универсама «От семи до одиннадцати». Но — долго ли, коротко ли — однажды в «Масс Анальную» явился тип в тренировках и майке, и его отправили ко мне — ко мне отправляли всех, у кого не было делового костюма в полоску. Тип размахивал пустым пакетом из-под хрустящих палочек «Доритос», и на мгновение я испугался, что он потребует проверить их на предмет диоксинов или еще какой анафемы здорового питания. Но он увидел выражение моего лица: вид у меня, наверное, был скептический и раздраженный. Скорее всего я выглядел сущим занудой-бюрократом.

— Извините за пакет. Ничего другого на беговой дорожке не нашлось.

— Что в нем?

— Не знаю.

Предсказуемый ответ.

— А приблизительно сказать можете?

— Земля. Но очень странная.

Взяв пакет, я опрокинул его на «Глоуб», развернутую на странице комиксов. Я люблю комиксы, смеюсь вслух, когда их читаю, и меня считают недалеким. Бегун издал фыркающий смешок, будто не мог поверить, что именно так я провожу химический анализ. Конечно, гораздо внушительнее класть образчик в стерильную колбу, но намного быстрее — рассыпать его по «Человеку-Пауку» или «Булм-каунти». Вынув изо рта зубочистку, я начал расковыривать мелкие катышки.

Но занимался я этим лишь для виду, поскольку сразу понял, что в них дурного. Земля была зеленой, а еще пурпурной, красной и голубой. Это бегун сам видел, не знал лишь, почему она такая, а вот я без труда догадался: контаминация тяжелыми металлами, по-настоящему серьезным дерьмом, из которого делают красители.

— Вы что, бегаете по свалкам промышленных отходов? — поинтересовался я.

— Значит, эта хрень опасна?

— Конечно. Тяжелые металлы. Видите этот желтый комок? Скорее всего кадмий. Так вот, однажды, во время Первой мировой кадмий испробовали как отравляющий газ. Он испаряется при очень низких температурах — шестьсот-семьсот градусов. Подопытных заставляли вдыхать пары.

— И что от него бывает?

— Гангрена мошонки.

Судорожно вздохнув, бегун убрал свою подальше от моего стола. Одна из проблем общения со мной в том, что любую тему я могу превратить в страшилку про токсины. Я потерял работу и двух подружек, в неподходящий момент зачитав вслух и снабдив своими комментариями список ингредиентов на наклейке.

— Где?

— Суитвейл-колледж. Прямо в кампусе. Там есть небольшой лесок, и пруд, и беговая дорожка.

Я, выпускник Бостонского университета, попытался вообразить себе картину: студенческий городок, где есть деревья и пруды.