Я попросил Гомеса высадить меня на Гарвард-сквер, где собирался встретиться за ленчем из зернового пирожка и тофу с репортером из «Уикли». Выбросив перед входом сигару, я вошел в отделанное светлой сосной сумасбродно дорогое заведение, стоявшее чуть в стороне от площади, улыбнулся в возмущенную физиономию менеджера и, наконец, отыскал взглядом сидевшую в дальнем углу Ребекку.

— Как поживает Гранола Джеймс Бонд?

Я едва не разразился тирадой про Токсического Человека-Паука, но тут вспомнил, что кое-кто мной искренне восхищается (Ребекка из их числа) и что именно восхищению и легендам про Джеймса Бонда мы обязаны бесплатными машинами и анонимными звонками о токсинах в воде и почве. Поэтому я спустил ей вопрос. Ребекка выбрала самое солнечное местечко в зале, и от яркого света ее зеленые глаза горели как сигнал светофора, а с кожи поднимались ароматические масла духов. Мы с ней пару раз забирались в спальник, и от того факта, что в скором будущем повторение не предвидится, она становилась в сто тысяч раз — ух! — вдвое красивее. Чтобы отвлечься, я прорычал официанту что-то про пиво и сел.

— У нас есть… — начал официант и сделал ужасающе глубокий вздох.

— «Джинси Крим эль».

— Этого нет, сэр.

— «Бекс». — Потому что, по моим прикидкам, платить Ребекке.

— Фирменное здесь — газированная минералка с лимоном, — сказала Ребекка.

— Мне нужно прополоскать рот после Эверетта.

— Был там на своем «зоде»?

— Для тебя он «Зодиак». Ответ — «нет», не был.

Мы всегда начинаем разговор с обмена пустыми колкостями. Ребекка работает в отделе политических новостей и полжизни проводит, разговаривая с косноязычными и сладкоречивыми. Общение с человеком, способным сказать «хрен» в диктофон, действует на нее как таблетка бензедрина. А еще подспудный флирт («Эй, а помнишь?» — «Да, помню». — «Неплохо было?» — «Ага».).

— Как продвигается «Проект омар»?

— Ух ты, подготовилась к интервью. Проект в порядке. Как газета?

— Как обычно. Гражданская война, мятеж, финансовый кризис. Но все читают рецензии на новые фильмы.

— Вместо твоих репортажей?

— Зависит от того, что я раскопаю.

— И что на сей раз?

Улыбнувшись, она подалась вперед и хитренько глянула на меня.

— Плеши выставил свою кандидатуру.

— Который из них?

— Большой Плеши.

— Подхалим?

— Ага, он метит в президенты.

— Вот черт. Конец ленча. Есть расхотелось.

— Так и знала, что тебя это порадует.

— А как же «Баско»? Разве ему не придется перевести компанию в «слепой траст»?

— Уже сделано. Как еще, по-твоему, я узнала, что он выставил свою кандидатуру? У меня есть знакомые в его банке.

Семья Плеши заправляла «Баско» (она и основала компанию) и потому являлась Загрязнителем номер один Бостонской гавани, Отравителем Вьетнама, Авангардом движения за токсичные отходы. Уже несколько лет я пытался объяснить разным ее представителям, насколько глубоко они увязли в дерьме, иногда даже забивал трубы с заводов гидроцементом, чтобы до них дошли мои слова.

В этом году главным Плеши был Олвин, он же Подхалим, важный член команды правительственных экспертов и гениев внешней политики, которые добились для нас победы во Вьетнаме.

Ребекка показала мне образчики творчества его писак: «Многие поборники защиты окружающей среды излишне остро отреагировали на присутствие этих соединений (не химикатов, не токсичных отходов, а «соединений»!)… но что такое, по сути, единица на миллион?» Далее следовал рисунок с изображением капли из пипетки, полной «соединений», которая падает в железнодорожную цистерну чистой воды.

— Ага. Обрабатывают зрителя ТКЭП. Капля в цистерне. Подумаешь, важность! Но можно и иначе повернуть: футбольное поле — это площадка — в сколько? — в сорок пять тысяч квадратных футов? У банановой кожуры площадь, скажем, одна десятая квадратного фута. Значит, «объем» банановой кожуры, брошенной на футбольное поле, — каких-то пара единиц на миллион. Но если форвард поскользнется на банановой кожуре под конец матча…

— ТКЭП?

— Разве я тебе про него не рассказывал?

— Объясни.

— Сокращенное «точка в конце этого предложения». Помнишь в школьных брошюрах по гигиене говорилось, что «у жителей города размером с Даллас можно вызвать галлюцинации каплей ЛСД размером не больше точки в конце этого предложения». Ее проще себе представить, чем, скажем, микрограммы.

— А при чем тут футбол?

— Мое дело — пытаться объяснить научные идеи среднему любителю пива, так? Этот средний Джо или Гарри, возможно, заучил свод правил НФЛ, но не понимает, что такое ПХБ и не отличит микрограмм от минета. Я говорю ему, что микрограмм приблизительно равен одной ТКЭП. Единица на миллион — это капля в железнодорожной цистерне, — вот что твердят химические компании, чтобы заморочить нашему Джо голову. Если выложить нос к хвосту всех детенышей тюленей, убитых в этом году, хватит на сотню футбольных полей. Слезы, пролитые их мамами, заполнят железнодорожную цистерну. Сбрасываемые в Бостонскую гавань непереработанные отходы могут еженедельно заполнять по стадиону.

— Дэн Смирнофф сказал, вы теперь работаете вместе.

Сколько-то пива попало мне в носоглотку. Надо отдать должное Ребекке: она умеет строить разговор.

Смирнофф и был истинной его причиной, а ерунде про Плеши и цистерну лишь полагалось развязать мне язык. Когда я увлекусь тирадой про ТКЭП, самое время будет дать мне под дых. Сколько раз я потчевал Ребекку «моей фирменной»? Два или три как минимум. Я люблю хорошие байки. Люблю повторять их по многу раз. Но Ребекка давно просекла: раскрути С. Т. на разговор про пипетки и цистерны, и он как с цепи сорвется. Как только я разойдусь про токсины, мне, «тепленькому», можно подбросить заковыристый вопрос, проследить реакцию по моей волосатой и исключительно выразительной физии и мельком увидеть правду. Или понять, обоснованы ли худшие ее подозрения.