А я вспомнил. Вспомнил, что, действительно, никак не мог видеть ни пятна на шее, ни торчавшего из капельки крови шипа, потому что у женщины были длинные волнистые волосы, опускавшиеся до лопаток.

Я коротко вздохнул, сравнивая оба воспоминания и не зная, какому отдать предпочтение.

— Роман, — сказал я, — у этой… у нее были длинные волосы или короткая стрижка?

— Это ты меня спрашиваешь? — удивился Роман.

— Тебя, и ответь прежде, чем станешь делать выводы о моей умственной неполноценности.

— У Айши Ступник, — медленно произнес Роман, не сводя с меня изучающего взгляда, — были светлые волнистые волосы, опускавшиеся ниже шеи. Липкин мне сказал по телефону, что свидетель по фамилии Амнуэль либо не в себе, либо считает полицейских дураками. Я-то понимаю, что справедлива первая версия. Но почему ты все-таки решил, что видел пятнышко, которого видеть не мог?

— Мне показалось…

— Почему тебе показалось именно это?

— Откуда мне знать? — раздраженно сказал я. — В тот момент, скажу тебе честно, я соображал очень туго. Если быть точным, не соображал вообще. Чувствовал я себя отвратительно, перед глазами все плыло. Сейчас, когда ты сказал, я и сам вспомнил, что волосы у женщины были длинные, ниже плеч, я еще в Париже обратил внимание. И вообще…

Я замолчал.

— Что? — спросил Роман.

— Нет, — я покачал головой, и от этого простого движения комната поплыла перед глазами. — Нет, ничего. Просто я понял, как трудно быть объективным свидетелем…

Стрижка была короткой — ровно подрезанные на затылке волосы, и чуть ниже…

— Так вы будете есть? — спросила Рина, еще раз заглянув в гостиную. Увидев выражение моего лица, она демонстративно закрыла дверь и загремела на кухне посудой.

— Есть проблема, — сказал Роман, — поинтереснее, чем противоречия в показаниях свидетеля Амнуэля. У жертвы, видишь ли, имеется алиби на момент смерти.

— У преступника, ты хочешь сказать…

— У жертвы, у этой Айши Ступник.

— Кто из нас плохо себя чувствует, ты или я?

— Оба, — сказал Роман. — Видишь ли, в тот момент, когда Айша Ступник выпила сок и начала дергаться в конвульсиях у тебя на глазах, Айша Ступник выступала по французской телепрограмме TV-5 на глазах у сотен тысяч зрителей.

— Так она умерла или нет?

— А как думаешь ты?

Я вспомнил накрытое пластиковой накидкой тело, лежавшее на трех креслах с откинутыми спинками.

— Умерла, — пробормотал я. — И ее вынесли из самолета на моих глазах…

— Сейчас Айша Ступник в морге больницы Тель-Ха-Шо-мер. И, кстати, чтобы ты знал: на ее теле действительно есть небольшое пятнышко, на котором запеклась капелька крови.

— Так я же…

— Но пятнышко это, — прервал меня Роман, — находится под ее левой лопаткой, вот, в чем штука. Или ты снимал с нее платье, чтобы посмотреть?

— Разве что взглядом, — пробормотал я.

Сказать, что я плохо спал ночью — значит не сказать ничего. После ухода Романа у меня опять разболелась голова, а, когда Рина заставила меня съесть салат и куриную ногу (в первом часу ночи!), к голове присоединился еще и желудок, проявляя, видимо, корпоративную солидарность. Расспросами Рина не докучала, принесла какую-то таблетку и заставила выпить — возможно, это был акамол, а возможно, патентованное слабительное, результат был один, а точнее — никакого.

Все же я сделал вид, что мне полегчало, и улегся в постель, сказав:

— Чемодан разбери сама, там твоя парижская косметика, если только мне не подсунули акварельные краски…

В комнате было душно, я включил кондиционер, но сразу стало холодно, и я выключил эту тарахтелку — никогда прежде кондиционер не производил столько шума. Потом я заснул — или мне это только показалось, и еще мне казалось, что кто-то ходит по комнатам, это была Айша Ступник, или ее астральное тело, потому что я видел лишь слабые контуры, сквозь которые просвечивала мебель. Я, конечно, понимал, что все это мне снится, и следовательно, я сплю, но, если я об этом думаю, значит, я все-таки бодрствую?..

Не сумев разрешить это противоречие, я встал и пошел на кухню, чтобы напиться минералки, но здесь сидели за столом комиссар Бутлер и инспектор Липкин, пили мою воду и наверняка перемалывали мне кости. Оба полицейских были полупрозрачны, и у обоих во лбу торчали тонкие шипы, будто рога. Должен был я проснуться или я все это видел наяву? Это новое противоречие я решал до утра.

Вот и скажите теперь, хорошо ли я спал ночью.

Наверное, если бы не сны, утром я чувствовал бы себя значительно лучше. Поднявшись с постели в восемь часов, я обнаружил, что Рина уже ушла, оставив на плите чуть подгоревшую рисовую кашу, в гостиной — наполовину разобранный чемодан, а на столе в кабинете — записку: «Духи хороши, спасибо! Роман просил, чтобы ты немедленно его нашел».

Кашу я решил оставить на обед и пригласить Бутлера, поджарил себе тосты и, пока корочка подрумянивалась, раздумывал о двух логических противоречиях. Первое: не могла убитая… как ее… Айша Ступник находиться одновременно в двух местах, причем в одном из них умирать страшной смертью. Второе: не могло красное пятнышко находиться под лопаткой, куда свидетель, конечно же, не мог бросить взгляда, если означенный свидетель утверждает, что пятно было расположено на шее. Если два факта друг другу противоречат, значит, один из них неверен — это очевидно даже для полицейского комиссара. И какая же подгоревшая рисовая каша в голове у свидетеля, если он, помня, что у бедной госпожи Ступник были замечательные светлые локоны, помнит еще, что у бедной госпожи Ступник была короткая стрижка…