— Кто мог об этом говорить? — удивился я. — В самолете — никто. Когда врач осматривал ее… тело… он не снимал с нее платья, только нащупывал пульс, изучал зрачки… А потом женщину накрыли накидкой и унесли… Может, мне подсказал сам Гай — ему сообщили результат осмотра, и он…

— Нет, — отозвался Липкин. — О пятнышке вы сказали по своей инициативе, результат осмотра я получил значительно позже.

— Ну… тогда не знаю. Я помню это пятнышко совершенно отчетливо. Круглое, красноватое, размером миллиметров пять… может, чуть больше… Померещилось?

Почему я опять промолчал о шипе, торчавшем из ранки? Это померещилось тоже?

— Суммирую, — бодро сказал Роман. — Итак, мы имеем уже три противоречия, которые…

Я перестал слушать, потому что пресловутый шип возник неожиданно в моем затылке и начал царапать кость, боль волной разлилась к вискам…

— Павел, — сказал Роман, прервав рассуждения. — Что-то ты мне не нравишься.

— Три противоречия… Должно быть, это слишком много для моих серых клеточек.

— Ты сможешь сам доехать до дома?

— Да… Пожалуй.

— Хорошо. Подпиши эту бумагу, я к тебе потом зайду.

Липкин протянул мне через стол листок, взгляд у полицейского был задумчивым — не будь рядом начальства, господин Липкин, вероятнее всего, задал бы мне еще десяток вопросов, толку от которых не было бы никакого.

Я вовсе не собирался сидеть дома и ждать звонка Романа. Что бы ни произошло вчера, сегодня мне надлежало быть на кафедре и докладывать профессору Теплицки, как прошли заседания, а потом еще нужно было съездить домой к профессору Бар-Леви и рассказать, как восприняли коллеги его, озвученный мною, доклад. И кроме того, я обещал доктору Фабри, секретарю местного оргкомитета конференции, что сразу по возвращении перешлю по электронной почте текст своих тезисов, которые не были заранее включены в программу и, следовательно, не могли быть выпущены в томе рабочих документов.

Короче говоря, день предстоял сложный — тем более, что с электронной почтой у меня старые счеты, обычно я забываю поставить какую-нибудь закорючку, и файл возвращается обратно с гневным резюме компьютера по поводу умственной неполноценности отправителя. Кроме того, английский текст тезисов нужно было еще внимательно вычитать, а я не настолько силен, чтобы обнаруживать ошибки в собственных переводах. Особенно, когда в голове каша, английские слова путаются с ивритом, а в иврит странным образом проникают русские идиоматические выражения. Значит, придется искать кого-нибудь из коллег, кто, будучи, в отличие от меня, в здравом уме, сделает одолжение и пробежит текст по диагонали, ибо, ясное дело, внимательно читать чужие опусы не станет никто…

А тут еще пробки. От Управления полиции до поворота на проспект Намир я добирался полчаса и чуть не уснул, стоя перед светофором на выезде с улицы Каплан. Хорошо бы, конечно, сейчас, когда дома тихо, поспать пару часов, а потом уж, на свежую голову, заняться делами, но у меня было предчувствие, что, завалившись спать, я окажусь в зале ожидания аэропорта Орли и вновь, на этот раз во сне, переживу тот сюрреалистический кошмар.

К тому же, не мешало бы принять таблетку акамола — в висках продолжали стучать молоточки, а во рту появилась сухость, уж не признак ли это начинающегося диабета?

Я подъехал к дому и поднялся наверх, даже не став запирать машину, — мне нужно было только взять из кейса папочку с бумагами и выпить лекарство. В квартире стоял какой-то странный запах тления — едва ощутимый, но несомненно застарелый, хотя прежде я никогда не чувствовал ничего подобного, да и Рина не потерпела бы в своем жилище никаких иных запахов, кроме тех, что она выбирала сама.

Запах был неприятным, и я включил кондиционер. Сразу же к запаху тления (откуда он здесь, черт побери? уж не воспоминание ли о бедной госпоже Ступник?) добавился терпкий запах любимых духов Рины, единственный запах, который я различил бы в любой гамме. Сложившись, оба запаха не уничтожили друг друга, как я надеялся, но создали аромат, вытерпеть который не смог бы ни один человек со здоровым обонянием. Пришлось отключить кондиционер и открыть окно в гостиной. Тогда к двум запахам добавилась целая гамма, размешанная в густом растворе горячего воздуха, и мне пришлось принять две таблетки акамола, потому что иного способа вернуть себе способность здраво ощущать окружающую реальность, я просто не знал.

Я вытащил кейс из закутка, положил на стол, отодрал красные наклейки с надписью «security» (кому они мешали, зачем я потратил на них добрых пять минут?) и, раскрыв крышку, начал перебирать бумаги. Ко всем прочим радостям добавилась еще и аллергия — это со мной иногда бывало: от одного вида бумаги (на самом деле, естественно, от запаха) у меня начинали слезиться глаза. Я вытянул из общей груды (вечером — непременно разобрать!) пластиковую папочку с эмблемой конференции и увидел в углу чемоданчика маленький прозрачный футлярчик размером с клеящий карандаш.

Это был не карандаш.

В футлярчике лежали — один к одному — блестящие металлические шипы, точно такие, как тот, что торчал вчера в шее госпожи Айши Ступник.

Улика

Некоторые авторы в подобных местах обычно пишут: «Ноги у него стали ватными». Ничего не могу сказать о ногах, потому что все мои ощущения сосредоточились в зрении. Я глазами (до сих пор убежден, что руки в этом не участвовали!) вытянул футлярчик из уголка, куда он, по-видимому, сам себя запихнул. Не я же это сделал, на самом деле!