Вот как! Костя даже выругался, вскочил, сбежал по круче к реке. И когда заплескал водой, увидел, как дрожат руки. Да, что скажешь Ярову, если снова исчезнет Коромыслов? Молодых агентов им нечего стесняться: пусть поработают столько же. И Яров пусть бегает привычно по кабинету, выкрикивая слова упреков, хватаясь за голову, размахивая кулаком, теребя свою немыслимую, не идущую ему бородку. Он будет сидеть и покорно слушать. Что же, раз так вышло. Но будет мучить его Коромыслов. Незадержанные преступники мучают агентов. Они снятся им по ночам, они встречаются на улицах, в трамваях. Они заставляют резко оборачиваться, вскакивать вдруг в кинотеатре, протискиваться в толпе на толкучке. Конечно же, Коромыслов знает, что за ним погоня. И он снова будет доволен, потому что в который раз уйдет от губрозыска...

— Костя, айда-ка сюда, — послышался вдруг взволнованный голос Македона. Взбежав снова на бугор, Костя увидел, как Македон тянет руку в луга — а там, по межам, подпрыгивая мотыльком, летел назад Вася. Он размахивал рукой, он что-то, наверное, кричал. Оба — и Македон, и Костя — неотрывно глядели на него. Да, была какая-то новость. Пастухи на кого-то указали. Наконец-то! Неужели что-то сказали ценное? У Кости даже руки опустились, и захотелось сесть снова на этот пахнущий дымом ивняк.

— Неспроста это он, — проговорил Македон, оглянувшись на Костю.

— Неспроста, — ответил Костя, шагнул вперед к кустарнику, протянул руку продравшемуся с хрустом Васе. — Ну что?

— Часа два тому назад прошел берегом парень, курчавый, в лаковых сапогах. Шел к Судилову. К селу. Там сегодня отпевание. Какая-то девица утонула в реке.

— Ну что же, — это Сахарок, — проговорил Костя. — Курчавый — это он, Сахаров.

Он положил руку на плечо Васе:

— Давай в Судилово. Возьми если его под наблюдение. А мы к этой Калашниковой на минуту, поговорим и ходу за тобой. Ну, живо!

Вася кивнул и быстро скрылся в кустах снова. Они же спустились к берегу, перешли лаву и поднялись по косогору. И услышали звуки музыки. Играла гармонь. Доносился негромкий, вялый голос гармониста:

Вот и он сам, на ступеньке дома, голый по пояс, босой, кудрявый. Мутные глаза уставились на агентов. Отложил аккуратно гармонь, поднялся и попятился от идущих по ступеням агентов.

— Куда Сахарок пошел, парень? — спросил Костя, придерживая его за ремень на штанах. — Погоди, куда ты? Мы — из милиции.

— Из милиции, — закричал вдруг парень. — То и дело теребят нас.

Открылась дверь, появился второй, видимо, старший, потоньше и с редкими волосами. Глаза сухие и трезвые, взгляд настороженный. Этот был одет уже, чтобы куда-то уйти, — сапоги почищенные, рубашка застегнутая, куртка, в каких работают грузчики. В руке кепка с широким клеенчатым пояском. Он оглядел агентов, тоже понял, кто это такие.

— Покою нет, — сказал он нелюбезно. — Тут хоть в петлю. Чуть снесла курица яйцо, так к Калашниковым...

— Значит, заслужили, — ответил Македон и спросил: — Так куда пошел Сахарок?

— Не шейте нам уголовных, — проговорил старший. — Где-то прошел Сахарок, а мы при чем. Вон сейчас с младшим уходим в Рыбинск грузить хлеб с барж. На неделю на целую подряд выпал.

— Значит, не был? — спросил Костя, поднявшись еще выше на ступеньку, глядя в глаза старшему. Тот отвернулся, сплюнул:

— Сказано...

— Вот что, Калашниковы, Сахарок идет с целой бандой. За ней такие дела: ограблена кооперативная лавка, ограблена церковь, убит землемер Демин, а это уже политическое дело...

И после этих слов распахнулась дверь, появилась на пороге теперь сама Калашникова — невысокая женщина в синей ситцевой мужской рубахе с длинными рукавами; наверное, надела первое попавшееся под руки. Волосы были раскинуты, и она придерживала их от ветра. Она была еще миловидна — с приятными ямочками на щеках, серыми глазами.

— Нам нужен Сахарок, гражданка Калашникова, — сказал Костя. — Сыновья ваши его в доме не видели. Может быть, и вы не видели? Может быть, и вам хочется, чтобы сыновья сели на скамью как соучастники банды Коромыслова?

И эта фамилия как ударила женщину — она опустила плечи, прижала руки к груди молитвенно, неотрывно глядя при этом на Костю и Македона. Проговорила — и отчаяние звучало в ее голосе:

— Да пусть они пропадут все... Пусть пропадут. Был здесь Сахарок. Вчера пришел, ночевал в сарае, вино пил. Слышала я, как говорили они. Про Москву, про Дорогомилову заставу, про воров с Марьиной рощи. Знакомые у них воры.

— Матка, — сказал угрожающе старший, — ты куда нас затягиваешь, в легавых?

— Я отвечу если, — сказала она. — Только слышала, как вы говорили. Я не спала ночь. Вы снова уйдете к блату, я слышала все...