Они миновали огороды, вошли в посад, спускающийся оврагами к реке. Покосившийся забор повис на бурьяне. Лодочник влез в щель, за ним — Костя. Дальше шли по меже, и остро несло картофельным духом с гряд.

Перед тем как подняться на крылечко, заросшее травой, лодочник задержал шаг, точно хотел что-то сказать... Но вот решительно вытянул из половицы черенок ножа, сунул в щель двери. Вслед за ним они вошли в темный коридор.

— Это ты, Зиновий? — послышался голос из глубины. Костя даже вздрогнул. Он самый. Тогда, в лагере. Голый по пояс. И слова: «А то подавились бы моим добром. Пожалел...»

Он увидел его на миг нагибающимся за толстовкой, при этом глядевшим на коменданта, на инспектора так, как смотрят на тех, кого хотел бы застрелить на месте.

Костя замер. Македон лишь вытянул вперед руку с наганом.

— Я это, — отозвался лодочник. Он шагнул к двери, обитой клеенкой, открыл ее, и вслед за ним ввалились в комнату и Костя с Македоном. Комнатка была полукруглая, с низким потолком, окном, завешенным белой занавеской. К окну был придвинут стул, а за столом сидел он, Коромыслов, — в сером пиджаке, в кепке, точно собрался сейчас встать и идти. На койке лежал парень — при слабом свете белого вечера были видны румяные щеки. Он курил папиросу и при виде появившихся в комнате агентов подался вперед.

— Ни с места! — крикнул Костя. И тогда Коромыслов сорвался со стула, пригнулся. Можно было подумать, что он много раз готовился вот к таким встречам с агентами милиции. Наган вылетел из кармана со стремительностью стрижа, вылетающего из-под застрехи. Две пули из наганов агентов ударили в серую кепку. Тело Коромыслова резко стукнуло возле ног лодочника. Тот отскочил, но Костя вскинул перед ним наган, и лодочник замер и даже поднял руки вверх. Возле Новожилова оказался Македон, ударил его кулаком в лицо с такой силой, что тот перекатился по койке, грянулся, сбивая бутылки возле стены. Руки его зацарапали края одеяла, свисающего с койки, — при мерцающем свете с улицы было видно, как румянец на щеках сменяется темными пятнами, точно это выступила кровь от удара кулаком.

— Не двигаться, — предупредил Македон, забирая из-под подушки наган. Новожилов прохрипел что-то.

В комнату один за другим влетели сотрудники уголовного розыска. Замелькали лучи карманных фонариков.

— Зажги свет, — приказал Костя лодочнику. Тот торопливо кинулся к полке, достал оттуда лампу, трясущимися руками молча зажег фитиль. Теперь в духоте пороховой гари можно было разглядеть все, что в комнате: стол, бутылку, куски хлеба, тело лежащего на спине Коромыслова, кепку поодаль. Костя нагнулся, поднял ее. К ней прилипли, скрученные пулями, светлые волосы. Он нагнулся опять, чтобы накрыть ею убитого. На миг остановил взгляд на выпирающих скулах ширококостного лица, на глазах, в которых сохранилась ярость, на гримасе — хотел, видно, выругаться и не успел Коромыслов. Закрыв лицо, Костя прошел к столу, положил на него чемодан. Открыв его, увидел сверху, на женских чулках и кофточке, серебряные два кольца, кулон, часы с цепью.

— От старушек добро? — спросил он Новожилова и лодочника.

— Откуда мы знаем, — тонким голосом отозвался Новожилов и вот только сейчас двинулся. — У Феди надо спросить. Его чемодан.

— Валить теперь можно на него, — сказал Костя, перебирая в чемодане сапоги, бутылки мадеры, гребни, баночку кольдкрема, одеколон.

— Все это добро и хотел Коромыслов подарить своей Валентине, к которой ты, Новожилов, подходил на ярмарке. Не так ли, Новожилов? Ведь подходил ты к Валентине?

— Подходил, — признался Новожилов, усаживаясь возле стены и только сейчас начав растирать разбитое кулаком Македона лицо. — Два слова всего и сказал.

— Мол, на кладбище ждет Федя... То есть Фока Коромыслов.

— Это самое, — буркнул Новожилов, добавил:

— Чай, зубов половину выплюну теперь, эвон шатаются...

— О зубах ли разговор, Новожилов...

В дверь постучали — вошла хозяйка, стояла, опасливо глядя на труп Коромыслова, на агентов у дверей.

— Что же такое, Павел Иванович? Ай, убийство в моем доме учинилось?

И сразу стало как-то тихо. Костя даже вздрогнул от этих слов. И агенты за спиной неловко затоптались, замолчали.

— Убийство, хозяйка, — ответил Костя, — чтобы еще не было убийств. А пока найдите двух понятых. Соседей приведите сюда как свидетелей. Да побыстрее, пожалуйста...

— Сейчас, сейчас, — испуганно проговорила та, выскользнула в дверь.

— С каких пор знаешь Коромыслова, Зиновий? — спросил Костя лодочника. Тот пожал плечами.

— Я — Павел Иванович. А заходил он раза два... Не выгонишь. Да и не знал я, что он опасный для вас человек...

— Ну да, — Костя снова перебрал кольца в чемодане. — Что он опасный, вы, Зиновий, знали. В зеленом отряде Саблина под Костромой были, наверное, вместе... Там он вас называл Зиновием. А?

— Не был я в зеленом отряде, — почти выкрикнул лодочник. — Наговор.

— Никакого наговора, — ответил Костя. — Просто я предполагаю. Или земляк Коромыслова, или же вместе в лесах скрывались... Откуда же знакомы вы?

Так как лодочник замолчал, он добавил:

— Ну, все это следствие выяснит, Зиновий. Или приятнее называться Павлом Ивановичем? С чего бы только человеку менять свое имя? С чего бы только?

Ночь они просидели в больнице. В холодном от каменных толстых стен коридоре, на деревянном диванчике, прикорнув друг к другу. Васе была сделана операция, и теперь они ждали, когда наступит утро.