Они ждали, поочередно выходя курить на улицу, на эти каменные ступени. И здесь, на лестнице, дымя папиросой, глядя на светлую гладь реки, подумал Костя о сути жизни. Вон там лодка, и в ней рыбак. Ловить рыбу и ни о чем не думать. Вот ведь — кому какая доля выпадет: одному дремать над удочкой, другому держать в руке наган. Вон грохочет колесами ассенизационная бочка, и возчик, прижавшись к бочке спиной, как к натопленной русской печи, дремлет, мечтая, наверное, о подушке или стакане чая. Или о косушке вина... Вот и вся его доля. Не лежи в огромной палате сейчас, не задыхайся, не мечись в беспамятстве, не царапай воздух пальцами, не зови в проблесках памяти дорогое.

Судьба им, значит, такая, и надо нести ее, эту судьбу, идти к ней, стрелять в живого человека, пусть и в бандита, лежать в палате, ждать и надеяться средь ночи на деревянном диванчике, в мозглом пустынном коридоре.

Он вернулся в коридор. Увидел стоявшего в дверях палаты Македона, заслонившего собой низкого доктора, подумал, не душит ли его. Он побежал, почувствовав, как забилось тревожно сердце. Но, оказавшись вблизи, увидел улыбки на лицах доктора и Македона.

— Ну, — закричал, сам не веря своим глазам, подергал с силой Македона за рукав, и тот обернулся, улыбаясь все так же.

— Пить попросил...

— Ну и что? Что из того?

— Голос, — проговорил доктор и вскинул палец. — Он подал голос, и это уже к лучшему. И температура пошла вниз.

Он тоже вместе с ними не спал ночь, ждал утра, и лицо было смято, в синеве усталости. Пожав им руки, попросил:

— Отдыхайте, пока всё ничего. Пока всё ничего, — повторил, подталкивая их к выходу. — Занимайтесь своим делом...

Они вышли на улицу. Уже светало. Ясно стал слышен свист ранних птиц, и свежий ветер с реки овевал их. И хотелось дышать полной грудью и даже бежать куда-то.

— Он мал, но жилист, — сказал Македон, — я верил в него...

Костя промолчал: как верить, если пуля была в груди.

— Идем к Перфильеву...

Перфильев сидел у себя в кабинете, и лохматая, в проседи голова казалась свернутой набок — так он увлекся чтением. Поднялся им навстречу.

— Ну как там с Зубковым? — спросил он сразу.

— Вроде бы миновало, — ответил Костя, — пока миновало. А как с допросом?

Перфильев положил бумаги на край стола: мол, читайте. Откинулся на спинку стула:

— Успел с задержанными поговорить. Лодочник признался, что Коромыслов бывал на Аникиных хуторах у Сыромятова. Прав ты был насчет Сыромятова. Связан он с Коромысловым, и давно как видно.

— Так сразу признался лодочник?

Перфильев улыбнулся:

— Я ему сказал, что за дверью стоит Сыромятов. Введу — и тем хуже будет для тебя, мол, Зиновий Михайлович. Такое его настоящее имя и отчество. Не выдержал. А Коромыслова знал со времени, когда служил в красноармейском запасном полку. Взводным служил. Вместе с Сыромятовым и Коромысловым. Сообщил, видимо, для того, чтобы показать, что он служил Советской власти. Вот место пребывания после службы в полку объясняет как-то туманно. Там работал, там служил. Документов представить не может, какие там документы, коль война шла да разруха. Это надо будет выяснять...

— Кто такой Захарьинский?

— Этот неизвестен. Документ при нем «липовый», удостоверение. Видно, пришлый откуда-то, может, и бежавший тоже. Надо рассылать фотографию по всей республике.

— А Новожилов?

— Легкомысленный человек. Привык вольно жить на чужом. «Марафетка», игра в карты, вино, пивные, женщины... Красивый парень, и казалось, красивым все должно идти в руки. Дал наган Коромыслову. Признался, хотя и понимает, что это для него значит. После церкви пришли к нему Коромыслов и те двое. А землемера кто убил, будто бы не знает.

— Сахаров тоже сначала не знал, а потом вспомнил. И этот вспомнит. Ну ладно, поспать надо все же. Вам бы тоже, Юрий Юрьевич, глаза и у вас совсем не смотрят.

Перфильев рассмеялся, грустно пояснил:

— Видите ли, Константин Пантелеевич, мне нельзя много лежать. Боли одолевают. В девятьсот седьмом в каторжно-пересыльной тюрьме стали политические требовать увеличить норму питания. За это был посажен в карцер и высидел там шесть суток. А пол ледяной, но спать-то хотелось. Вот с той поры боли во всем теле. Когда хожу или даже сижу, стихают. Как лягу, зубами приходится скрипеть. Какой же сон, чаще за столом. Голову на локти — и сосну два-три часа. Скоро двадцать лет эти мучения...

— К докторам бы вас...

Перфильев отмахнулся все с той же грустной улыбкой:

— Доктора, Константин Пантелеевич, лечат здоровых, а больных они лишь утешают. Было бы вам это известно... Ничего, привык...

— Ну что же, — не глядя теперь на следователя, сказал Костя. — Тогда опять о нашем деле. Завтра надо брать Сыромятова. Настало и его время. Отпечатки следов у Ферапонтова займища есть?

— Да уже есть...

— Вот и хорошо. Возьмем еще пустую бутылку из-под английской горькой водки. Попробуем трюк провести с Сыромятовым. Завтра выезжаем в Хомяково. Вы поедете с нами?