Он ушел так быстро, что я не успел осознать важности того, что он сделал. Он хорошо понимал, что, каких бы уступок в свободе передвижения ни добился генерал, меня они не касались. С меня не спустят глаз ни на минуту. Кеннеди знал, что наш последний шанс переговорить утерян. Эта маленькая записная книжка была теперь нашим каналом связи.

Почти все шоферы имели такие книжки и в соответствующие графы заносили стоимость бензина, масла, услуг, ремонта, пробег и расход топлива. Мне же нужны были только пустые строчки и маленький, такого же голубого цвета, как переплет, карандаш.

Я писал, стараясь изложить в самой краткой форме, то, что хотел сказать Кеннеди. При этом умудряясь держать в поле зрения и занавеску, и появляющийся текст, а также внимательно прислушиваться к голосам и звукам, доносящимся из-за занавески. Это нужно было делать быстро, ведь еще надо съесть все, что лежало на тарелке. Когда дело было сделано, я совершенно резонно почувствовал себя удовлетворенным, хотя многое зависело от случая. Но это было лучшее, что я мог сделать.

Минут через десять после того, как я кончил писать, Кеннеди принес мне чашку кофе. Книжечки на столе он не увидел, но без всяких колебаний сунул руку под лежащую перед мной скомканную салфетку, вытащил книжечку и сунул ее в карман. Сделано это было четко, быстро — все большее уважение вызывал у меня этот парень.

После окончания трапезы, мне в сопровождении Вайленда и Ройала опять пришлось преодолевать бешеные порывы ветра, свирепствующего на открытой палубе, на этот раз было ничуть не легче, чем полчаса тому назад. За это время, пока мы находились в уютной столовой, тьма сгустилась настолько, будто наступила ночь.

В три часа двадцать минут я снова влез в батискаф, плотно задраив над головой его люк.

В половине седьмого вечера я вылез из батискафа и был очень доволен, что наконец-то выбрался оттуда. Когда не занят работой, — а я занимался ею всего одну минуту, а потом не пошевелил и пальцем — время тянется очень медленно и томительно, внутри батискафа нечем развлечься, не приспособлен он для этого. Я не стал дожидаться пока Кибатти задраит люки и поднялся наверх. Ройал был уже там. В полном одиночестве.

— Кончили работу, Толбот?

— Сделал все, что можно было сделать. Теперь мне нужны бумага, карандаш и инструкции по эксплуатации батискафа, и если я прав, а я думаю, что прав, смогу через пять минут после того, как снова спущусь в кабину батискафа, запустить все моторы. Где Вайленд?

— Минут пять тому назад его позвал генерал. Они куда-то пошли, а куда, мне неизвестно.

— Ладо, это не имеет значения. У меня на все дела и на то, чтобы разобраться с инструкциями, уйдет не больше получаса. Можете доложить, Ройал, что вскоре после семи батискаф будет готов к спуску. Итак, повторяю: мне нужна бумага, тишина и покой для того, чтобы сделать расчеты. Где я могу поработать поблизости отсюда?

— А разве здесь вы не можете работать? Кибатти принесет все необходимое.

— Если вы думаете, что я буду работать, а Кибатти все время торчать рядом и наблюдать за мной своими рыбьими глазами, то ошибаетесь, — на какое-то мгновение я задумался. — Когда мы возвращались сюда, то проходили мимо какой-то похожей на кабинет комнаты. Она находится в нескольких метрах отсюда в коридоре. Комната была открыта. Я видел в ней хороший стол и все необходимое для работы. Вам остается только дать мне бумагу и инструкции.

— Ну что ж, неплохая мысль. Кстати там в сейфе найдется и вся нужная вам документация. Идем. — Ройал отступил в сторону, пропуская меня. Выходя, я увидел, как из люка в комнату выбирается Кибатти. Не успели мы пройти метра три по коридору, как за спиной послышался весьма убедительный глухой стук задвигаемого засова, а затем — звук сработавшего дверного замка. Кибатти относился к своим обязанностям со всей ответственностью.

Вот и комната с открытой дверью о которой шла речь. Глянув на Ройала и увидев его разрешающий кивок, я вошел. Комната выглядела, как рабочий кабинет инженера. Там была пара больших чертежных досок с укрепленными на них лампами дневного света. Я прошел мимо досок к большому столу, столешница которого была обтянута кожей. Рядом со столом стояло удобное кресло.

Ройал оглядел комнату. Он был в своем репертуаре. Может, привычка? Да, Ройал всегда был предельно осторожным. Невозможно представить, чтобы он сидел где-то спиной к двери или спиной к окну, как невозможно представить его с блеском в глазах. Мне кажется, он не изменил бы своей привычке, даже если бы находился в детской комнате. Правда, на этот раз он осмотрел комнату больше с точки зрения оценки ее в качестве тюремной камеры. То, что он увидел, видимо, удовлетворило его: не считая двери, порог которой мы только что переступили, второй выход из комнаты был только в окно, под которым бушевало море. Ройал уселся на стул, и закурил сигарету. Сидел и молчал. Свет лампы поблескивал на его гладких темно-русых волосах. Его не отражающее никаких мыслей и настроений лицо находилось в тени. Он сидел не более чем в полутора метрах от меня. В руках у него ничего не было. Правда, он мог запросто выхватить свой маленький черный пистолет и всадить мне две пули промеж глаз прежде, чем я проделал бы половину пути к его креслу. Но, я и не собирался сейчас этого делать.

Минут десять я писал на листке бумаги какие-то цифры. Изображал работу с логарифмической линейкой, изучал электросхемы, достав их из сейфа ключом Ройала. И, всем своим видом давал понять, что у меня ничего не получается. Я щелкал языком от нетерпения, почесывал концом карандаша голову, сжимал губы и с возрастающим раздражением смотрел на стены, дверь и окно. Но чаще всего раздраженно смотрел на Ройала. В конце концов он заметил это. Слишком явной была демонстрация моего раздражения, чтобы продолжать оставаться в неведении о моем отношении к нему.