София выпрямилась в кресле, и золотистая аура её профессиональной личины на мгновение стала ярче — признак активации высшего уровня защиты.

— Эмоции — неотъемлемая часть человеческого опыта, — ответила она спокойно, но в её голосе звучала непоколебимая убеждённость. — Они служат важной эволюционной цели, направляют наши действия, помогают принимать решения, сближают людей. Без эмоций не было бы искусства, музыки, поэзии — всего того, что возвышает человека над простым биологическим существованием.

— И разделяют их, — добавил Локтингейл, его пальцы вычертили в воздухе сложную фигуру, и пространство вокруг будто сгустилось. — Ввергают в хаос, затуманивают ясность мышления, заставляют принимать иррациональные решения. Разве не в этом причина существования вашей профессии? Исправлять ущерб, нанесённый неконтролируемыми эмоциями?

Аврора почувствовала, как по личине пробежал холодок. Что-то в интонациях Локтингейла, в характерном ритме его речи, вызывало странное чувство дежавю — словно эхо давно забытого разговора, отголосок памяти, которую сознание не желало восстанавливать полностью.

— Мы не "исправляем" эмоции, — вступила в разговор Аврора, её голос звучал увереннее, чем она себя чувствовала. — Психомодерация помогает людям обрести баланс, научиться жить в гармонии со своими чувствами. Эмоции не враги, которых нужно победить, а часть нас, которую нужно понять и принять. Они — компас в океане жизни.

Локтингейл медленно повернулся к ней, и его взгляд словно пронизывал насквозь, проникая в самые потаённые уголки сознания. На долю секунды Авроре показалось, что за маской холодного совершенства промелькнуло что-то человеческое — может быть, узнавание?

— А что, если сама концепция "эмоционального баланса" — всего лишь компромисс? Уступка слабости? — Он подошёл к одному из экранов, где мерцали строки какого-то текста, сопровождаемые диаграммами нейронных связей. — Синопсис в своей работе "За пределами аффекта" высказал революционную идею: эмоции — это атавизм, рудиментарный механизм, от которого человечеству пора отказаться.

София напряглась, и Аврора заметила, как её рука незаметно начала складываться в жест защитной формулы — пальцы двигались с выверенной точностью, оставляя в пространстве едва заметный след энергии.

— Синопсис был дискредитирован академическим сообществом, — произнесла София с хирургической точностью. — Его эксперименты привели к катастрофическим последствиям для испытуемых. Те, кто следовал его методикам, становились…

— Совершенными, — закончил за неё Локтингейл, и в его голосе прозвучала странная нотка — почти страсть, промелькнувшая сквозь безупречный контроль. — Они становились совершенными. Освобождёнными от тирании иррациональных влечений и непродуктивных переживаний. Их разум достигал кристальной ясности, недоступной обычным людям.

Что-то в его голосе, в выборе слов, вызвало у Авроры острое ощущение узнавания. Эти формулировки... она уже слышала их раньше, в других обстоятельствах, из других уст. Память начала пробиваться сквозь туман забвения, как первые лучи солнца сквозь утренний туман.

— "Эмоции — это цепи, сковывающие потенциал разума", — процитировал Локтингейл, и его голос изменил тональность, стал глубже, теплее, с характерной интонацией, которая отозвалась в Авроре почти физической болью.. — "Представьте сознание, функционирующее на чистой логике, не замутнённое страхом, гневом, даже любовью — разве это не идеал, к которому должно стремиться человечество?"

Аврора почувствовала, как кровь отхлынула от персоны. Эти слова... Она слышала их во время одного из философских диспутов с Декартом.

— Вижу, вы начинаете понимать, — произнёс Локтингейл, его глаза встретились с глазами Авроры, и в этот момент она увидела за идеальной маской знакомые черты, словно проступающие сквозь воду. — Возможно, мы не такие уж незнакомцы, как казалось вначале.

София, заметив реакцию Авроры, сделала едва заметный жест — её пальцы сложились в знак хронолокации, древнюю технику психомодераторов, позволяющую проникать сквозь слои временного восприятия.

— "Темпус ретроверсум, мемориа апертум, виам инвенио," — прошептала она, вычерчивая в воздухе горизонтальную восьмёрку, символ бесконечности, светящийся серебристым следом в полумраке библиотеки.

Воздух между ними задрожал, частицы реальности начали распадаться на квантовые нити, но вместо ожидаемого эффекта погружения в темпоральный слой, символ распался на светящиеся частицы и растворился, как соль в воде.

— Впечатляющая техника, — прокомментировал Локтингейл с холодной улыбкой, в которой проскальзывала тень истинного триумфа. — Но бесполезная здесь. В моей обсерватории действуют только те правила, которые я устанавливаю. Здесь я — архитектор реальности, демиург этого мира.