Нет, нет, уже не ночь, это рассвет, это зимний саван зимнего утра; он видит сероватые тона неба, он вернулся вчера в пятом часу утра, и теперь уже светает, вот тут на диване спит Умитбаев, он спит спокойно, его не слышно, он успокоился или его нет на постели. Да, да, в самом деле его нет, он куда-то ушел; как лепет воды доносятся из коридора звуки голосов: может быть, кто-то плачет, или это бранятся, вот что-то упало на пол, и тут же слышен визг; с замершим сердцем Павел бросается на крики, он пробегает, неслышно ступая, коридором и входит в кухню и видит, что на постели с пестрым одеялом из ситцевых кусочков лежат двое и придушенно кричат, борясь и охватывая друг друга руками, потом один отталкивает другого и бежит к стене, стуча по полу босыми ногами, в длинной белой рубашке, с распущенными волосами; со стены он срывает платок и шубу, медная кастрюля гулко падает при этом с полки; теперь видно, что эта женщина — это Катерина, она вскрикивает что-то и, все не видя Павла, бросается к парадному выходу, раскрывает его, выбегает на улицу и бежит, голося что-то, не закрывши двери, а с кровати с желто-зеленым, унылым, зловещим лицом поднимается Умитбаев и несколько мгновений бессмысленно смотрит на Павла, потом улыбается совсем черными губами.

— И все-таки я добился, я взял проклятую, — апатично говорит он.

— Умитбаев, ты с ума сошел, — шепчет Павел, бросаясь к другу. — Как не стыдно тебе, какое безобразие!

Молча снимает со своего плеча его руку Умитбаев, молча подходит к раскрытой двери, запирает ее на ключ и снова улыбается по-прежнему черными, страшными губами.

— Все-таки я овладел проклятой, теперь померзнет и прибежит.

Ложится на диван, отворачивается лицом к стене и лежит неподвижно.

А Павел все смотрит на его тень у стены — жуткую, прозрачную, мертвую тень, и все ловит следы рассвета, все не сводит глаз с узкой щели занавески, сквозь которую вбегает в комнату утро января.

Грубый звонок потрясает притаившуюся тишину. Павел поднимает голову, вслушивается, звон повторяется, прислуги нет, надо идти отворять. Несколько секунд Павел смотрит в сторону Умитбаева, не пойдет ли отворить он, но нет, тот неподвижен, а в это время уже стучат извне в раму окна. Павел набрасывает костюм, отворяет дверь — всхлипывающая фигура женщины бросается в прихожую, чуть не сбив с ног, и за нею мерно вступает в комнату пожилой и сонный околоточный надзиратель.

— В этом доме совершено изнасилование девицы; потерпевшая, заявив об оном, является лично со мною. Кто здесь студент Али-Газис Умитбаев? — чеканно и равнодушно спрашивает он.

— Я студент Али-Газис Умитбаев, — отвечает кто-то с порога. Таким далеким голосом говорит он, что Павел должен обернуться, чтобы проверить: точно ли это Умитбаев сказал.

— Вы студент Али-Газис Умитбаев?

— Уже сказано… — Голос Умитбаева становится обыкновенным, немного надменным и раздраженным. — Но в чем же дело?

Серые усы околоточного поднимаются кверху, усталое лицо с опухшими глазами глядит на него.

— Сия потерпевшая девица, явясь в управление пристава второй части, лично показала, что вы учинили оной насилие, сопряженное с лишением…

Все лицо Умитбаева тонет в чувстве изумления, недоверчивости, обиды.

— Она показала на меня? Показала в участке?.. Эта?.. Она?..

В ответ из угла раздаются сдавленные рыдания, какой-то писк или вздох, из-под клетчатого платка показываются вспухшие красные щеки, Катерина делает движение — и сурово останавливает ее, подняв руку, околоточный надзиратель.

— Ведомо ли вам, что сие деяние, предусмотренное статьей уголовного уложения, наказуется десятилетней ссылкой на поселение? — уже громко и язвительно спрашивает он.

Точно бездна раскрывается перед ногами Павла и Умитбаева. Точно, оба они виноваты, точно Павел виновен больше, он не может стоять на ногах и садится в прихожей на стул.

— Поселение… десять лет… уголовное… — растерянно лепечет и Умитбаев. Как бы не веря глазам и слуху, он все обращается к стоящему у косяка закутанному в клетчатую шаль куску неподвижной материи, потом подступает к околоточному. — Послушайте, вы не шутите?.. Вы не нарочно?..

— Извольте следовать за мной, в сопровождении потерпевшей, в участок! — сухо и высоко выбрасывает из себя околоточный и кладет руку на эфес сабли.

Мгновенно и бесповоротно рассеивается все перед Умитбаевым. Становится ясно. Да, совершилось самое неожиданное, непонятное, не сообразное ни с чем, невероятное, как кошмар. Эта женщина, может быть, даже не девушка, действительно принесла на него в участке жалобу в ее изнасиловании; она, конечно, ни слова, ни буквы не знала в уголовном уложении, но она заявила властям, она погубила его, студента Умитбаева, она стоит сейчас и всхлипывает, а он уже умер, он не живой, его уже нет на земле.

И жажда жизни вдруг взметывается в Умитбаеве.

— Но послушайте, — говорит он и обращается то к серой недвижной массе в углу, то к околоточному надзирателю. — Ну, послушайте, зачем же так… официально? Позвольте мне поговорить с нею… Я виноват действительно, но я попытаюсь загладить оскорбление, я могу внести на имя ее известную сумму, могу хорошо обеспечить…

— Вторично предлагаю вам последовать за мною! — резко обрывает околоточный, кашляет, и в то же мгновение, как из-под земли, вырастают два полицейских служителя в рваных перчатках и башлыках.