Наконец среди равнины, как марево степи, появляется в дымке черная каемка оврага. Ямщик объясняет, что это и есть Погромный овраг, а за ним в глубоком тумане утра блещет крест церкви и сереют дома. Эта деревня называется Черный отрог. И Погромный овраг, и Черный отрог звучат как-то устрашительно; но так охватывает все бесконечное солнце, так налит оно и уничтожает в душе всякие страхи; вот кудрявый вязок стоит одиноко среди зеленой равнины, и под ним дремлет стадо.

— Если бы у меня было ружье, я бы всех коров перестрелял, пока они снят! — кричит Гриша, и Павлик даже вздрагивает: «До чего же он дурак!»

А овраг все ширится, все растет перед глазами, из черного становясь красным и бурым. Обрывистые утесы его высится над днищем, кое-где еще заполненным водою. Останавливаются оба экипажа.

— Тут только и есть одна дорога, — говорит ямщик, да и то надобно вылезать.

Сейчас же выбираются из тарантаса мама и Павлик. Александра Дмитриевна тоже вылезла и идет к ним с Линочкой.

— Пронеси только заступница, ужасно боюсь оврагов! — говорит она.

Кучера подвязывают у своих экипажей задние колеса веревками, чтобы было удобнее спускаться с крутизны; Елизавета Николаевна берет за руку Павлика, Александра Дмитриевна — Лину, и так все идут по кривому спуску. Гришу же не поймать: он носится по днищу оврага, гоняя ворон.

— Павлик, смотри-ка, что я нашел здесь! — кричит Гриша, подбегая с палкой. А на палке торчит лошадиный череп с ощеренными зубами, с пустыми огромными впадинами глаз.

— Я тебе в последний раз говорю, Гришка! — В голос бабушки прокрадывается отчаяние. — Брось чту мерзость, приедем выпорет тебя отец!

Скрипя, спускаются перед ними на дно оврага экипажи; улучив момент, Александра Дмитриевна схватывает за руку сына и так трясет, что голова кадета откачивается, как маятник.

— Я тебе и сама задам! — жужжит она, как оса.

В это время Линочка остается одна и, осмотревшись, быстро подходит к Павлику. Как искорки, как стеклышки, блестят ее глаза.

— Все кадеты очень невоспитанные люди, и я военных не люблю!

Точно цветок распускается в сердце Павлика. Да, да, это что-то новое, это на нее не похожее; она держалась раньше иных воззрений и вот изменила им.

На взгорье, на выезде из оврага, они крепко, в молчании жмут друг другу руки. Не смотрят один другому в глаза. Но от этого вновь возникшая дружба не делается меньше. Оба взволнованы, оба понимают.

А через, минуту их экипажи разъезжаются в разные стороны — вправо и влево.

«Да, конечно, мы приедем к ним в гости!» — думает Павел и улыбается.

— Чему ты улыбаешься, маленький мой?

— Ах, конечно же нет, что я так, мамочка! Я вспомнил. — И громкий радостный смех, явившийся против воли, против желания, бурно и сладко вздымает душу.

— Да что ты? Чему ты смеешься?

— Ничего, мама, что я так.

Опять старый дом. опять тетка, опять лес, солнце и несложные деревенские шумы.

Точно и не уезжал Павлик. Гак же зеленеет трава, так же солнце блещет, и на вершинах осокорей так же немолчно перекликаются грачи.

Даже радость всплывает на сердце словно прошлогодняя: светло, шумно сделалось на душе и весело, и захотелось улыбаться, и душу теснило этой радостью невнятной, и ширилась грудь.

И в том же ситцевом капоте, в таких же папильотках, с теми же недобрыми мышиными глазами появилась на веранде тетка, когда приехали они, и так же встретила их, словно теми же не очень любезными словами.

Но главное, как только сказала она, уже точно, как ранее, поднялись с гамом над рощей грачи и. каркая, полетели туч ей над домом, отчего небо сделалось черным. Это было уж так похоже на первое, что на мгновение Павлику показалось даже, что отъезд из деревни и все городское житье было сном.

Вошли в дом, на свою половину: там в передней дремал седенький Повар Александр.

— Александр, это я приехал! — крикнул радостно Павел, и древний повар поднялся.

— Заснул я маленько, не дождавшись: здравствуйте, барыня, здравствуйте, барчук!

Пока вносили и распаковывали вещи, Павлик не знал, что делать, и сидел на постели. Потом прошелся по оранжерее, вышел в садик и присел на крыльце под березой. Еще более усохли эти две березы от старости; верхи их обнажились и печально торчали. Для того чтобы увидеть верхи, надо было отойти на полянку; в садике по-прежнему зеленел кустарник, цепкие ряды чилиги пестрели подле куриной слепоты; голодные котята по-старому ползали под кустами, выгибая хвосты… «А что же цветы мои?» — сказал себе Павлик, изумленный, что он сразу не вспомнил о них, и хотел побежать, но на крыльце появился худощавый старик в халате, с кривой белой бородой, с выпученными глазами и, застучав костяшкою по перилам, крикнул угрюмо: