ГЛАВА IV

Неделя проходила за неделей. Уже веяло осенью. Поблекли последние цветы на розовых кустах маленького луга, по вечерам стали появляться над озером беловатые полосы тумана. Минула еще неделя, и густой мелкий дождь, как бы плотно сотканною завесою, совершенно замаскировал противоположный берег и цепь гор на горизонте. Когда завеса рассеялась, опять открылся прежний ландшафт, но краски значительно уже изменились. Высокие буковые леса пожелтели, прозрачные зеленые волны сделались мутными и получили бледно-серый отлив, а горные вершины покрылись меланхолическою белизною первого снега.

Сам Россель, всегда относившийся к окружающей природе с полным равнодушием и утверждавший, что признаваемое всеми влияние ее на наше расположение духа не что иное, как сентиментальный предрассудок, выражал Коле большое неудовольствие на холодный и сырой воздух, туман, который, по словам его, умышленно показался в нынешнем году так рано, вследствие того, что им предстоит пробыть здесь еще некоторое время до выздоровления Феликса. Печи, не топившиеся в течение многих уже лет, отказывались служить, и поневоле пришлось не топить в столовой, но Коле, которого согревал внутренний огонь, продолжал работать над своею легендою о Венере, хотя толстяк потерял уже к ней всякий интерес и постоянно трунил над тем, что нагой красоте хотят во что бы то ни стало дать право гражданства под таким пасмурным, холодным небом.

Когда осеннее солнце, как будто вспомнив былые времена, иногда, около полудня, озаряло природу и своими все еще теплыми лучами воскрешало на несколько часов волшебную картину запоздалого лета, Россель все-таки оставался в прежнем дурном расположении духа, которое он старался скрывать только от Феликса.

Шнец скоро нашел истинную причину меланхолического настроения Росселя в небрежной холодности, с которою относилась к нему Ценз. Странная, причудливая привязанность Росселя к этой девушке разгоралась все более и более. Узнав тайну ее происхождения, Россель сделался задумчив, потерял аппетит, удалялся от всех, за исключением часов, проводимых у постели Феликса, и даже не появлялся к обеденному столу. Шнец предполагал, что он сделал Ценз предложение и получил от нее формальный отказ.

Причудливая девушка вела себя во все это время совершенно хладнокровно и свободно. Она, конечно, не так много хохотала, как летом, но никогда не являлась с заплаканными глазами и вообще какими бы то ни было признаками тайного горя. Даже и в присутствии Феликса лицо ее выражало спокойствие и веселие.

В тот день, как больной, опираясь на руку Шнеца, в первый раз спустился вниз, в сад, Ценз неожиданно последовала за ними, с соломенною шляпою на голове, держа в руках маленький саквояж, в котором помещались все ее пожитки, незадолго перед тем доставленные по ее распоряжению из гостиницы, и спокойно объявила, что возвращается в город, за минованием в ней надобности. «Барон почти выздоровел, — говорила она, — а старая Катти настолько отвыкла от полынной настойки, что может одна управиться с домашним хозяйством». Когда Шнец спросил у нее, намерена ли она поселиться у деда, Ценз отвечала, слегка покраснев, что сама еще хорошенько не знает, но что до сих пор они обходились друг без друга. Впрочем, будущее известно одному Богу. Во всяком случае, она должна прежде покороче познакомиться с дедом; но свободы своей ни за что терять не намерена. Феликс, не посвященный еще в историю Шёпфа, слушал этот разговор с удивлением. Он от всего сердца благодарил добрую девушку и дружески пожал ей руку. Она не отвечала на его пожатие, как бы желая сказать: все это отлично, но помочь мне не может. Дав Шнецу обещание сообщить свой адрес, когда отыщет себе квартиру, она, со словами: «Прощайте, желаю вам скорее выздороветь», быстрыми и твердыми шагами пошла по направлению к садовой решетке, так что никому не могло прийти и в голову, что тут дело шло о разлуке, при которой у бедной девушки сердце обливалось кровью.

Россель, с которым она вовсе не простилась, погрузился, после ее отъезда, в еще большую меланхолию, и Коле, знавший обыкновенно менее всего о том, что вокруг него происходило, подливал масло в огонь, рассыпаясь в похвалах причудливой девушке, отсутствие которой ощущалось всюду. Он должен был довольствоваться тем, что увековечил ее тоненький носик и золотистые волосы в монастырской сцене, которая, по мнению толстяка, не вполне ему удалась.

Таким образом, невзирая на ясные осенние дни, на вилле Росселя было как-то пасмурно. Выздоравливающий Феликс тоже не особенно радовался возвращению к жизни. Ласковый привет, который послала ему его прежняя любовь, привет, во все время болезни наполнявший душу Феликса чувством неизъяснимого блаженства, с возвращением сознания совершенно изгладился у него из памяти. Он знал только, что дядя наводил ежедневные справки о состоянии его здоровья и что они не оставят Штарнберг до окончательного его выздоровления. Но это было участие такого рода, на которое мог рассчитывать и каждый добрый знакомый. Впрочем, то, что с ним случилось, нисколько не изменяло положение дел. Борьба на жизнь и смерть с лодочником за кельнершу, — был в самом деле многознаменательный факт, несомненно свидетельствовавший о твердости его принципов относительно свободы нравов и неразборчивости в выборе знакомства, и представлял собою новое доказательство, как правильно поступила она, прервав с ним всякую связь. И под каким предлогом мог он довести до ее сведения обстоятельства, которые могли бы пролить истинный свет на случившееся? Какой интерес мог возбуждать в ней образ действий человека, от которого она раз навсегда отказалась? Разве для нее не все равно, будут ли его необузданные поступки одною степенью лучше или хуже?

Но хотя гордость Феликса отвергала всякую мысль о сближении, душа у него все-таки же болела. Когда рана его зажила настолько, что он уже имел возможность взяться за перо, Феликс не раз собирался писать к дяде. При этом можно было бы включить также словечко и о последнем трагическом событии. Но когда он садился к письменному столу, ему всегда казалось, что всякое извинение и разъяснение ни к чему повести не может и должно только ухудшить положение дел. К тому же была ли какая-нибудь возможность отрицать то, что в глазах ее было, разумеется, самым тяжелым грехом — факт того, что он танцевал с Ценз?

Феликс разрывал в клочья начатые письма и со скрежетом зубов покорялся своей судьбе безвинно страдать и слыть хуже, чем он был в действительности.

Однажды, сидя одиноко на садовой скамье, увидал он дядю, который, еще не доходя до ограды сада, весело кивал ему головою. Феликс встал и, слегка покраснев, частью от слабости, частью вследствие замешательства, сделал несколько шагов по направлению к гостю.

Но дядя сам весело и стремительно бросился к нему навстречу и сжал его так крепко в своих объятиях, что Феликс, улыбаясь, попросил его обходиться осторожнее с не закрывшейся его раною. Дядя перепугался, стал извиняться и, осторожно поддерживая больного, подвел его опять к скамейке, расспрашивая с наивным любопытством про все подробности бывшего с ним приключения. По-видимому, он был очень доволен повествованием Феликса.

— Нечего сказать, благословенная сторонка эта Бавария! — говорил он, потирая руки. — Поистине, нет никакой надобности отправляться за Геркулесовы столбы к краснокожим; можно видеть поразительные случаи убийства ближе, в собственном своем германском отечестве. Ну, а теперь скажи-ка всю правду-матку насчет девушки, от которой и приключилась вся беда! Как только дошел до меня слух о твоей ране, я сейчас же спросил: ou est la femme?[61] Когда же мне сказали, что она отправилась на лодке с тобою и во время болезни за тобою ходила, я сейчас же сообразил, в чем дело! От меня тебе нечего таиться! Эта маленькая туземная ведьма — у нее ведь рыжие волосы… ха, ха! — они, кстати, всегда были для тебя опасны. Помнишь ли ты таинственное приключение с рыжеволосою англичанкою на морских водах… ха, ха! Вот и теперь опять… ха, ха! Но что с тобою, душа моя? Ты то бледнеешь, то краснеешь?.. Ты, может быть, слишком долго…