Старая певица захлопнула за собою дверь; слышно было, как она удалялась по коридору; но от тонкого слуха Янсена не ускользнуло, что она потихоньку вернулась и остановилась у двери с целью подслушать разговор.

— Все равно! — сказал Янсен как бы про себя, — лишь бы я не видел ее лица. — Затем, обращаясь к жене, он как-то лихорадочно произнес: — Нам нужно чем-нибудь покончить — покончить непременно.

Он встал перед печкой, в которой тлелось еще несколько угольков, и, скрестив на груди руки, смотрел на эту женщину, которая была несчастьем его жизни. Несмотря на тревожное свое состояние, он не мог не заметить, что семь лет разлуки не произвели в ней никакой перемены. Она, напротив, казалась еще моложе, девственнее, чем была прежде. В этой невинной, добродушной улыбке, на этом светлом челе нельзя было прочесть ничего, кроме любопытства, удивления и ожидания того, что должно произойти. Своей мягкой и нежной рукою она опять взяла ножницы и продолжала ими играть.

Мучительная мысль мелькнула в голове Янсена и чуть не заставила его сгореть от стыда. Он вдруг припомнил себе, что когда-то был одурачен, обманут этой лживой женщиной; ему стало обидно, что это добродетельное личико могло возбудить в нем безумную страсть и сумело приобрести его слепое, непоколебимое доверие.

И теперь, когда он должен был напрягать все усилия, чтобы мужественно перенести это свиданье, холодная, невозмутимая улыбка не сходила с лица женщины, причинившей ему столько горя.

— Я пришел, — сказал наконец Янсен, — чтобы привести дело в ясность. Надеюсь, ты не станешь напрасно затруднять меня. Я не хочу спрашивать о причинах, заставивших тебя действовать в противность условию и снова стать на моей дороге. У тебя страсть к маскарадам. Я не могу и не хочу ей препятствовать, тем более что со своей стороны давно дал тебе полную свободу. Только, предупреждаю тебя, если тебе когда-либо вздумается приблизиться ко мне под какой бы то ни было маской, берегись, чтобы ее не потерять. Я не хочу более видеть твоего лица и за себя не ручаюсь.

Она подняла глаза и взглянула на него с самым простодушным выражением, как бы желая спросить, серьезно ли он говорит, что не может более видеть мягкие, нежные ее черты.

— Будь покоен, — тихо и почти боязливо отвечала она, — я более не приду. Я видела то, что хотела видеть. Мне, право, простительно желание видеть и знать, какое надобно иметь лицо, чтобы встретить сочувствие в твоих глазах, — и если я…

— Довольно! — прервал он ее повелительным голосом. — Выслушай меня до конца. Если, как я и надеюсь, ты в собственных твоих интересах поступишь благоразумно, нынешнее и во всяком случае последнее наше свидание окончится мирно, — я останусь тебе за это благодарен. Я возьму мое дитя с собою и даю слово — вспоминать о тебе без злобы.

— Какое дитя?

— Дитя, которое ты похитила, которое ты неизвестно для чего хотела удержать у себя в залог.

— Ты сильно заблуждаешься, — возразила Люси, и лицо ее покрылось легким румянцем. — Ребенка здесь нет.

— Не думай провести меня! — воскликнул с жаром Янсен. — Я знаю, ты увела ребенка и он спит в соседней комнате; ты бежала сюда, чтобы скрыть похищение. Завтра, на рассвете, ты отправилась бы далее.

— Ты снова безумствуешь! — сказала она спокойно и положила ножницы на стол. — Посмотри сам, где может быть здесь ребенок. Вот свечка, пойди, обыщи весь дом, если ты мне не веришь.

Он машинально схватил подсвечник и отворил дверь в соседнюю комнату. Стоявшие там кровати были пусты. С угрожающим взглядом повернулся он к Люси.

— Неужто мне придется в самом деле обыскать весь дом? — спросил он дрожащим от бешенства голосом.

— Это было бы совершенно бесполезно. Божусь тебе, я не брала с собой ребенка.

— Обманщица! — воскликнул он, ударив подсвечником о стол с такою силою, что свеча чуть не погасла. — Хоть этот единственный раз скажи правду: где дитя? Что ты с ним сделала? В чьих оно руках?

— В самых лучших, — прервала его Люси, — клянусь тебе! Я оставила его под самым верным надзором. Да, это правда! У меня было непреодолимое желание увидеть мое бедное дитя, лишенное матери и которое ты хочешь отдать на попечение другой женщине, совершенно чуждой ребенку. Если считать преступлением, что мать не хочет уступить своего ребенка другой, то я, конечно, виновата. Я хотела похитить его, я хотела сделаться воровкой, украсть мою неотъемлемую собственность, приобретенную и утерянную ценою несказанных страданий. Но случилось иначе. Мне не суждено было иметь дочь: вероятно, в наказание за то, что я плохо отстаивала свои права. Этот жестокий, безжалостный человек похитил у меня все, даже последнее, полное отчаяния утешение…

Казалось, у Люси оборвался голос. Она закрыла лицо своими белыми руками и затихла. Но уже прошло время, когда она могла его обманывать.

— Где ребенок? — спросил он после короткого молчания, подступая к Люси.

Она не отнимала рук от лица.

— Я отослала тебе его обратно. Я увидела, что невинное создание было воспитано в ненависти ко мне и что я не могла более надеяться снова привлечь его молодое сердце. Каково мне было при этом на душе! Но довольно! Что тебе до моих страданий? Я в последний раз прижала дитя к своей груди и затем простилась с ним, отпустила его навсегда. Когда ты вернешься домой, ты найдешь его там. Все это чистая правда. И если б я должна была умереть в эту минуту, я не могла бы сказать ничего другого.