Взяв Феликса под руку, она, весело болтая, повела его на другой конец залы. Там на угловом диване сидело несколько пожилых и почтенных дам, около которых на креслах расположилось с полдюжины более молодых женщин, посвятивших себя сцене или занятию музыкой. Они вели оживленную беседу с молодыми музыкантами о новой опере и последнем концерте. Несколько поодаль от них стояла группа мужчин уже не первой молодости, толпившихся около молодой стройной женской фигуры, сидевшей близ жардиньерки с цветами и рассеянно слушавшей какого-то господина, очень небольшого роста с белыми волосами. Она сидела спиною к приближающимся графине и Феликсу и, услыхав голос хозяйки дома, спокойно обернулась в ее сторону.

— Позвольте мне, ma toute belle,[31] представить вам барона фон Вейблингена и господина Розенбуша, — сказала графиня. — Эти господа, милая Ирена, артисты; господин Розенбуш — живописец и музыкант. Ведь вы захватили с собою вашу флейту?

Живописец рассыпался в уверениях, что решительно не способен раздирать своими дикими, как он их назвал, звуками чьи бы то ни было уши, кроме своих собственных; но графиня уже снова обратилась к Феликсу.

— Разве я сказала слишком много? — шептала она достаточно громко для того, чтобы ее могла услышать та, к которой относились эти слова. — Разве она не прекрасна? Впрочем, ваше молчание довольно красноречиво. Счастливая молодость! Для женского уха не существует музыки более приятной, чем это немое удивление, особенно когда сознаешь себя причиною его. Я передаю вас этому очарованию; bonne chance![32]

Она слегка дотронулась до него своим черным веером, шутовски улыбнулась молодой девушке и снова исчезла в толпе, окружавшей рояль.

Господин с белыми волосами, поклонник музыки старой школы, которого графиня надеялась привлечь на сторону нового направления, стушевался при приближении молодых людей. Розенбуш воспользовался этим, чтобы отвесить девушке изысканный поклон, и завязал разговор вопросом, как нравится ей Мюнхен. Обернувшись затем, чтобы уступить слово Феликсу, он увидел, к величайшему своему удивлению, что барон сначала отступил к окну, а затем вскоре совершенно удалился из залы. «Что сталось, черт возьми, с нашим молодцом?» — думал Розенбуш. Ему казалось совершенно непристойным так поспешно удалиться от такой прекрасной дамы; во всяком случае, он решился воспользоваться удобным случаем, чтобы выставить себя в наилучшем свете, так как молодая особа понравилась ему как нельзя более.

Наряд ее был очень прост, отчего она еще более выделялась от других своих сверстниц, разодетых в шелк и бархат. Прогулка, которая должна была продлиться несколько дней, расстроилась вследствие сильной мигрени, приключившейся у старой ее родственницы. Едва Ирена успела приехать домой, как была приглашена на вечер соседкой, предупредившей, что вечер совершенно случайный, для которого не было надобности принаряжаться. Дядя уехал куда-то в клуб, и ей было невозможно отделаться от этого приглашения.

Впрочем, ей было решительно все равно, с кем бы она ни встретилась. Что ей было до всех этих чуждых лиц, когда самый близкий и дорогой человек стал ей чуждым? Что ей придется встретиться здесь с ним снова, к этому вовсе она не была приготовлена.

И вдруг он стоял перед нею. Единственный взгляд, которым они обменялись, убедил ее, что он не менее ее самой был поражен этой встречей.

Раздавшиеся звуки скрипки, к величайшей досаде Розенбуша, прервали в высшей степени воодушевленное его описание летней ночи в Баварских горах и в то же время дали Ирене возможность собраться с духом и постепенно овладеть собою, чтобы не обнаружить испытываемого ею волнения. Но вот прозвучали последние звуки виолончели, а она, как и в первую минуту, все еще не сознавала, что ей делать.

— Мой друг, барон, — говорил Розенбуш, — куда-то исчез. Странное впечатление должен был он произвести на вас, стоя перед вами, словно намалеванный турок, как говорят у нас в Мюнхене. Даю голову на отсечение, если хоть сколько-нибудь в состоянии объяснить его поведение. Он вообще чертовски лихой товарищ и не особенно робок с женщинами.

— Что, вы с ним дружны? — спросила она беззвучно.

— Мы с ним знакомы не более двух недель, а вам небезызвестно, что надо съесть по крайней мере пуд соли… Впрочем, думаю, что я ценю его более, чем сам он ценит мою милость.

— Ваш друг — тоже художник?

— Всеконечно, милостивая государыня. Он ученик Янсена, своего старого благоприятеля, с которым он на ты. И с чего это ему вздумалось, бог его знает? Не находите ли вы, что он, скорее, походит на рыцаря? Во всяком случае, в нем есть что-то романическое, интересное, байроновское; так что меня нисколько бы не удивило, если бы он пользовался чрезвычайным успехом у женщин… Простите, если я не совсем ловко выразился.

Он покраснел и в смущении немилосердно теребил обшлага своей рубашки.

Но она, по-видимому, нисколько не была шокирована его несколько вольной речью. Напротив того, она спросила его самым равнодушным и спокойным тоном:

— Вы полагаете, что у него нет таланта?

— Обладает ли он им, покамест известно одному Богу, — чистосердечно отвечал приятель. — Положительно можно сказать только одно, что человек, занимающийся в настоящее время скульптурой, должен обладать вообще громадным мужеством и чертовской настойчивостью. Вы не можете себе представить, как трудно при нашей застегнутой по самую шею цивилизации и наших предрассудках добиться каких-нибудь результатов именно в этой отрасли искусства. Прошли те времена, когда три богини не считали предосудительным избрать судьей своей красы пастуха коз, царского сына… Тысячу раз прошу извинить меня, но я всегда горячусь, когда начинаю говорить о презренном состоянии современного искусства… я выбалтываю тогда все, что мне попадается на язык. Достоверно только одно: что если мой друг, вместо того, чтобы жить в своих имениях, захотел сделаться художником единственно только из любви к прекрасному, то он вряд ли добьется своего даже здесь, в Мюнхене. Тут, правда, есть прелестные девушки; встречая их на улице в кокетливом наряде в шиньонах и шляпках, подметающими улицы длинными шлейфами своих платьев, — можно, кажется, с ума сойти от удовольствия. Но стоит посмотреть на них при свете…