— Вы устали, Ценз? — спросил скульптор. — Не хотите ли отдохнуть?

Она, смеясь, потрясла своими рыжими волосами.

— Тут так прохладно, — не шевелясь, отвечала она. — Кроме того, из сада идет такой чудный запах резеды, что мне кажется, я могу стоять до самого вечера.

— Тем лучше. А я хотел спросить, не холодно ли вам и не хотите ли накинуть на плечи платок? Мне не надо других мест, я делаю руки.

Он продолжал работать серьезно и спокойно. На его невзрачном лице, окаймленном гладкими темно-русыми волосами, с первого раза обращали на себя внимание глаза, блестевшие необыкновенною силою и ясностью. Когда он устремлял их на какой-нибудь предмет, то, казалось, глаза эти овладевали предметом и покоряли его себе, а между тем они смотрели совершенно спокойно и не было в них ничего резкого и вызывающего.

— Кто это играет там на флейте? — спросила девушка. — В первый раз, неделю тому назад, наверху было так тихо. Сегодня же над нами кто-то все ходит, а потом начинает играть — перестанет и опять начнет.

— Там, наверху, мастерская одного моего приятеля, — отвечал скульптор, — баталиста г-на Розенбуша. Когда работа идет плохо, он берет флейту и, расхаживая взад и вперед, посвистывает, погруженный в раздумье, потом останавливается перед мольбертом и смотрит на картину; так он делает до тех пор, пока у него работа опять не пойдет на лад. Над чем вы смеетесь, Ценз?

— Над именем Розенбуш! И при этом рисует битвы? Что он, жид?

— Не знаю. Не хотите ли отдохнуть… я думаю, у вас устала шея…

Она выпустила из рук перекладину и спрыгнула с подмосток. Пока скульптор деревянной дощечкой сглаживал только что сделанную работу, она стояла подле него, заложив руки назад, и внимательно смотрела на прелестное произведение, так сильно подвинувшееся в последние часы, хотя, впрочем, еще только в верхней половине, так как ноги и бедра танцовщицы, прикрытые низко спускающимися волосами, были еще не отделаны.

— Довольны вы, дитя мое? — спросил художник. — Нельзя не пожалеть, что я вас могу сделать только из мрамора. Такое белое тело и золотая грива, как ваши, были бы чудной моделью для скульптора… тысячи две лет тому назад, когда статуи делались еще из слоновой кости и золота.

— Золото и слоновая кость? — задумчиво повторила она. — Тогда люди, верно, были богаты. Впрочем, я довольна и белым прелестным мрамором, таким, например, как тот, из которого сделан молодой человек, которого вы все еще не кончили.

— Нравится он вам? Бюст этот я начал уже давно. Не правда ли, как эта славная круглая голова хорошо сидит на плечах? Жаль, что лицо я еще не отделал. Оно бы вам тоже понравилось.

— Вы сделаете и мое лицо так же хорошо, как все остальное? То есть, я хочу спросить, будет ли оно так похоже, что мои знакомые как взглянут, так и скажут: это рыжая Ценз?

— При других обстоятельствах ваш тупой носик и маленькие острые ушки могли бы мне пригодиться. Но вы знаете, дитя, у меня на этот счет совсем особые намерения, и если вы мне поможете, то верьте, я сделаю лицо так, что никому в голову не придет, что моделью мне послужила рыжая Ценз. Обдумали ли вы то, что я говорил неделю тому назад?

Говоря это, он не смотрел на нее, а размазывал и мял мягкую глину.

Девушка сделала вид, будто не слышала его слов, повернулась на каблуках и, завертываясь в волоса, как в мантилью, пошла в угол мастерской, где лежала на соломенном половике, уткнув нос в передние лапы и тихо всхрапывая, большая черная широкогрудая ньюфаундлендская собака. Девушка наклонилась к собаке и начала тихонько гладить ее по голове, на что собака в ответ только моргала своими мутными глазами.

— Нельзя сказать, чтобы ты была уже чересчур любезна, — смеясь сказала девушка. — У моей подруги есть маленькая крысоловка, и когда я ту начинаю гладить, то она точно бесится от радости, так что приходится остерегаться, чтобы она не облизала мне лицо, шею и руки. Эта же собака такая почтенная, точно бабушка. Как ее зовут?

— Гомо.

— Гомо? Странное имя. Что оно значит?

— По-латыни гомо значит «человек». Этот старый пес несколько лет тому назад выказал столько человеческого разума, когда хозяин его чуть не потерял головы, то решено было окрестить его человеком. С тех пор он никогда не позорил своей клички. Вы видите, дитя мое, что находитесь в хорошем обществе. Хотя и сам еще не дожил до дедовских лет, но все же мог быть бы вашим отцом. Поэтому вы у меня совершенно безопасны, и я сдержу то, что обещал… полагаю, впрочем, что в эти два сеанса вы в этом и сами убедились. Итак…

— Нет, нет, нет, нет! — вскричала девушка, вдруг вскочив, и стала кружиться, причем волосы ее образовали вокруг головы точно огненное колесо. — С какой стати опять начинаете вы об этом, господин Янсен? Вы считаете меня глупой, ветреной девушкой, не правда ли? И думаете, что если попросить, то я ни в чем вам не откажу. Но вы очень ошибаетесь. Я не обращаю внимания на некоторые глупости, это правда, и то, что я сюда к вам прихожу, вовсе не кажется мне преступлением и стыдом. Прошлую зиму на балу — для которого мы делали цветы (за что нам позволили смотреть на бал из уборной) — многие дамы были одеты еще меньше, чем я теперь, и это были важные дамы, и показывались так мужчинам и даже офицерам, а не то что художникам, как вы, думающим при виде голой шеи и спины только о своем искусстве. Но если в угоду вам я и решилась на это… то о другом все-таки же намекать не следует. Впрочем, подруга моя тоже думает, что быть натурщицей нет ничего дурного, и говорит, что она с большим удовольствием пришла бы со мной. Но это все пустяки; мне стало бы при ней так неловко, что потом я не могла бы глядеть никому прямо в глаза. Нет, нет, нет, я не согласна и никогда не соглашусь!