Рассказ Розенбуша произвел в обществе страшное смятение. Часть молодежи, разгоряченной вином, хотела бежать по следам дам, чтобы отнять у них похищенную «невесту». Сделаны были самые дикие предложения насчет того, каким именно образом отомстить за совершенное преступление и избавить на будущее время рай от подобных набегов. Все замолкли, когда Янсен начал говорить.

— То, что делается в раю, — сказал он, — не страшится света. Похищение же «невесты» касается, в сущности, одного только Стефанопулоса. Но так как он, по-видимому, остается совершенно равнодушен к совершившемуся факту, то и остальные имеют полное право успокоиться.

Все утихли, и пиршество продолжалось. Вино развязало языки даже самым неразговорчивым, каждый выбрал себе такого соседа, который ему более нравился, и даже молодой грек забыл понесенное им фиаско и начал петь народные греческие песни, которые и были встречены шумным одобрением. Филипп Эммануэль Коле пришел в совершенно блаженное состояние: подняв голову, со сверкавшими от умиления очами, ходил он по зале, держа в руке стакан, и чокался со всеми, провозглашая тосты за искусство, идеал, богов Древней Греции, и вместе с тем декламировал стихи Гельдерлина.

Шнец тоже очень развеселился. Он сел верхом на стоявший в углу маленький бочонок, надел на голову венок из ветвей дикого винограда и держал одушевленную речь, которую, впрочем, никто не слушал.

Когда пробило три часа, Эльфингер протанцевал фанданго с одним архитектором, недавно вернувшимся из Испании. Розенбуш играл при этом на флейте, а толстяк, поставив перед собою три пустых стакана, карандашом отбивал по ним такт. Феликс, выучившийся этому танцу в Мексике, сменил Эльфингера. Мало-помалу и остальное общество пустилось также в танцы. Один только Янсен сидел по-прежнему покойно, хотя глаза его разгорались все более и более. Посреди стола он устроил старому Шёпфу нечто вроде тронного кресла и обставил его кругом растениями. Седовласый старик, на которого также подействовал сладкий дар Бахуса, по временам приподнимался со своего места и с добродушным достоинством наделял общество остроумными тирадами и изречениями.

К четырем часам вино в бочке все вышло. Шнец гробовым голосом сообщил это грустное известие всем пляшущим, поющим и говорящим и пригласил общество отдать покойнику-вину последнюю честь. Устроилось торжественное шествие, со свечами, зажженными лучинами и другими суррогатами факелов. Общество, окружив бочонок, пропело хором реквием, после чего разом потушили все самодельные факелы.

В окна пробивался уже слабый утренний свет. Янсен напомнил, что пора разойтись, с чем все и согласились. Никто не был, что называется, пьян, хотя многие и не совсем твердо держались на ногах. Когда все вышли, по английскому саду пронесся прохладный утренний ветерок, как раз кстати для того, чтобы освежить разгоряченные вином головы. С деревьев падала крупными каплями роса. Посетители рая, держа друг друга под руку, разговаривали между собою и напевали мотивы из фанданго. Последними вышли Янсен и Феликс. Они, плотно прижавшись друг к другу, всю дорогу о чем-то думали и не говорили ни слова.

ГЛАВА VI

Анжелика бросила с негодованием кисть.

— Замечательно! — сказала она, — сегодня я делаю только глупости. И как ни верна пословица, что лиха беда начало, а конец всегда легок. Впрочем, как-то смешно быть такой прилежной, зная, что в доме никто кроме меня не работает. Фабрика святых угодников под нами, конечно, по воскресеньям не работает. Да и у других тоже праздник, — у Розенбуша мыши свистят с голода, или, быть может, со скуки, у Янсена двери сегодня ни разу не скрипнули. Понятно, что после ночного кутежа они разленились, да и головы поди, чай тоже болят. Конечно, сегодня никто не пойдет в пинакотеку. Вчера был рай.

— Рай?

— Так называют они свое заседание при закрытых дверях, которое собирается в месяц раз. Должно быть, в этом раю страшно беснуются; по крайней мере, Розенбуш, который вообще редко что-нибудь скрывает от меня, тотчас же принимает вид святоши, как только я начинаю говорить об их рае. Ах, уж эти мне мужчины, Юлия! Ну, хоть Максимилиан Розенбуш, — надо тебе сказать, я считаю его добродетельным человеком и, говоря между нами, милая, я даже находила бы его интереснее, если бы он был менее добродетелен, не играл на флейте и был бы в самом деле таким милым сорванцом, за какого он себя выдает. Но когда они собираются вместе, то один совращает другого с пути истины. Чего стоит уж одно название «рай»!.. Можно себе представить, что они там кутят самым допотопным образом, да и манеры там должны быть самые развязные и, что называется, декольте.

— Что, в раю одни мужчины или бывают также и дамы?

— Не знаю. Вообще, кажется, они веселятся без участия прекрасного пола, но иногда… в особенности на Масленице, устраивают у себя маскарады с дамами. Здесь, в Мюнхене, царствует вообще большая свобода нравов.

— Янсен тоже в этом кружке?

— Конечно, как ему не быть. Розенбуш говорит, впрочем, что Янсен там один из самых смирных. Хотелось бы мне заглянуть туда хоть в щелочку.

Будь я в камзоле,

В шляпе и брюках…

— Да у тебя, Анжелика, совсем эмансипированные желания!

Художница глубоко вздохнула.

— Юлия! — с торжественным комизмом сказала она, — главное несчастие моей жизни состоит в том, что в этой груди живут две души: тихая, скромная душа старой девы рядом со смелой, ветреной, бродяжнической душой артиста. Скажи, неужели ты никогда в жизни не чувствовала желания перейти за черту общепринятых приличий, сделать что-нибудь необыкновенное, смелое, непозволительное? Конечно, такой пассаж можно бы было выкинуть в своем кружке, где никто не стал бы упрекать другого и все были бы одержимы одним бесом. Мужчинам хорошо. Устроив себе потерянный для нас рай, они остаются вполне довольны. А бедняжка женщина, будь она хоть десять раз художником и в качестве истого художника чувствуй хоть самое глубокое отвращение к филистерству, тем не менее никогда не должна дать заметить, что ее может занимать не одно лишь только штопанье чулок. Конечно, — задумчиво прибавила она, — если бы даже собралась целая масса, целая толпа самых гениальных женщин и устроили бы женский рай, то я первая поблагодарила бы за такой рай, и знаете почему именно? Потому что сами мы одни ничего путного не можем устроить!