— Вы горячитесь без нужды, любезный Коле! — прервал его собеседник. — Конечно, ремесло поэта не дает хлеба тому, кто, собственно говоря, должен бы быть художником, но это еще не смертельный грех, и я со своей стороны могу только позавидовать вам за вымыслы, подобные приведенному вами рассказу. Знаете что? Набросайте ваши эскизы, и тогда мы изобразим эту замысловатую повесть о госпоже Венере на стенах моей столовой. Черт меня возьми, если мы не произведем чего-нибудь такого, что затмит знаменитую Каса-Батльо!

Он знал, какое значение имела для Коле идея, которую он заронил в душу своего гостя, с глубоким вниманием вслушивавшегося в его слова. Коле, как и все поклонники истинного искусства, пренебрегал обыденною живописью. Главная цель его стремлений и его честолюбия заключалась в том, чтобы излить на просторе свой художественный жар в фресках на широкой стене, футов во сто длиною, где кисть его могла бы разгуляться на широком просторе, по влечению сердца. Друзья часто подтрунивали над случайно вырвавшеюся у него фразою: «Отдам жизнь за голую, нераскрашенную стену». До сих пор никто не хотел доверить его кисти даже квадратного локтя в своем доме или на садовом заборе. А теперь, теперь перед ним внезапно открылась, в ближайшем будущем, возможность заявить себя монументальным художественным произведением.

Сначала Коле не верил своему необыкновенному счастью. Но когда сверкающие от радостного недоумения и боязливого испуга глаза его остановились на строго серьезном лице собеседника, он не мог даже усидеть на стуле. Он быстро вскочил, подбросил высоко кверху свою черную шапочку и хотел было броситься с распростертыми объятиями и пылающим лицом на ходившего по комнате толстяка.

— Брат! — закричал он взволнованным голосом, — что… что…

Россель внезапно перестал ходить, сделав жест, от которого восторженный художник остановился как вкопанный, сразу прервав пыл своего неумеренного восторга. Ему вспомнился подобный же случай, когда он, в порыве неудержимых восторженных излияний дружбы, хотел было выпить с толстяком брудершафт. Но ему не удалось тогда даже и высказать этого своего задушевного желания, так как Россель, как будто без всякого намерения, заговорил о своем отвращении ко всяким взаимным любезностям и ласкам между мужчинами и таким образом уклонился от братского сближения. Неужели и теперь еще не проломился лед? Неужели и теперь это внезапное осуществление самой заветной мечты его жизни есть только следствие случайной прихоти благосклонного покровителя в отношении горемычного бедняка, сидящего за его гостеприимным столом?

Щепетильная, гордая натура Коле готова уже была возмутиться, когда ему послышались отдаленные звуки. Он тотчас же успокоился, сообразив, что Эдуард, вероятно услышав их, сделал отталкивающее движение рукой. Тихие звуки флейты неслись над озером и приближались к тому пункту берега, где стояло жилище Росселя.

— Он и есть! — воскликнул Коле.

— Даже священная тишина ночи не останавливает такого романтического виртуоза от нападений на беззащитных жителей! Посмотрите, Коле, как выплывает челнок из серебристой струи, намеченной на поверхности воды луною. Розенбуш и Лоенгрин стоят посредине, длинная фигура на руле — вероятно, Эльфингер. Они плывут прямо к нашему балкону. Да совершится воля богов!

Звуки флейты замерли в нежных трелях и вслед за тем Розенбуш выскочил на берег.

— Селям алейкум! — воскликнул он, бросая шапку вверх. — Мы забрели сюда не по влечению сердца, а по необходимости, потому что в Штарнберге не найдешь даже за все золото Калифорнии хотя бы мышиной норы, в которой могли бы на одну ночь приклонить свои головы два путешественника. Воскресный день и превосходная погода выманили из Мюнхена половину его обитателей. Я вспомнил тотчас о тебе, толстяк, и объявил Эльфингеру (который считал это навязчивостью) о своем намерении пристать сюда без приглашения, ввиду того, что ты обладаешь, рядом со многими ненавистными мне свойствами жителей востока, тремя превосходными качествами: значительным количеством излишних диванов, превосходным кофе и бедуинскими понятиями о гостеприимстве. Если под гостеприимною сенью твоей кровли не приютились еще одалиски и не завладели твоими диванами, то ты, конечно, не оттолкнешь нас от своего порога. В противном случае мы, как бездомные ребята, можем без претензии провести ночь и на дне рыбачьей лодки.

Волны озера колеблют

Звезд небесных мириады;

Далеко в тумане дремлют

Гор высокие громады,

— запел Розенбуш, глядя на утопавшие в тумане вершины гор.

— Милости просим в мою убогую хату, — возразил с важностью Россель, дружески пожимая руку артисту-актеру, которого он очень любил. — Что касается до диванов — они в вашем распоряжении. В одеялах тоже нет недостатка. Надеюсь, однако, в видах вашей собственной пользы, что вы успели уже удовлетворить более грубые потребности организма. Дневная провизия уже истреблена, а в моем распоряжении нет ни одной души, которая могла бы отправиться на фуражировку к соседям. У меня только моя старая Кати, которая…

— Как? Она еще жива, эта почтенная дева с серебристыми локонами, помышляющая о детях и внуках и вечно потрясающая главу свою? — воскликнул батальный живописец. — Пойдем, Эльфингер, нам подобает явиться с поклоном и засвидетельствовать свое почтение хозяйке и владычице дома.

— Вам придется подождать до завтра, любезный Розенбуш. Занявшись в уединении продолжительной зимы на берегу озера изготовлением генцианинной настойки (горчанки), старуха, в течение лета, трудится над консуммацией собственного своего фабриката, так что с восьми часов вечера она ни к чему уже более не годна. Нежные звуки флейты, конечно, не могли пробудить ее от непробудного генцианинского сна. Если б она не была днем способною кухаркою и не отличалась бы собачьею преданностью, я бы давно поместил ее в какой-нибудь госпиталь.

Розенбуш между тем успел расплатиться с лодочником, отпустить его и вновь взобраться по лестнице на балкон, где он, с веселым возгласом, бросился на стул и, громко приветствуя гостеприимного хозяина, опорожнил в честь его недопитый стакан Коле.

— Многие и многие лета тебе, толстяк. Бывают моменты, когда я сознаю справедливость поговорки: мудрость особенно хороша, когда есть родовое имение! Если бы я мог назвать своим такой клочок земли, как твой, я бы был таким же мудрецом и не работал бы, вместе с другими, над неблагодарными задачами современного искусства. Нет, впрочем, я никогда не удовольствовался бы одним кормлением моих мышей и душевною ленью, хотя бы и преисполненною умственной жизни, — но об этом лучше молчать. Здесь перемирие и нейтральная почва. Я знаю, чем обязан хозяину за его гостеприимство.