Войдя в дом, Коле зажег прежде всего свечу и потом вытащил из шкафа, где хранились домашние вещи, два легких шерстяных одеяла. Исполняя обязанность служанки, он бросал украдкой умильные взгляды на стены маленького зала, измеряя взором поле будущей своей деятельности. Вдоль стены красовались диваны, посредине на резных ножках стоял стол, над которым висела чисто вычищенная медная люстра.

Большая стеклянная дверь, которая вела в зал со стороны озера, была раскрыта и в просторной комнате не слышно было ни одного звука, кроме тихого плеска волн и раздававшегося снизу храпения помещавшейся рядом с кухнею изготовительницы горькой настойки. Когда двери были тщательно заперты, то и эта ночная музыка уже не врывалась более в комнату.

Едва оба гостя расположились на диванах и среди разных юмористических и веселых выходок пожелали хозяину своему доброй ночи, как звук отдаленного колокольчика, раздавшегося у калитки, снова расшевелил их.

Коле поспешил выбежать к воротам с зажженною свечой в руке; послышались приветствия и вслед за тем Коле вернулся в сопровождении нового гостя, при виде которого все трое воскликнули:

— Наш барон! Так поздно ночью!

Они узнали Феликса скорее по осанке и поступи, чем по чертам лица, потому что, несмотря на яркий свет свечей, лицо его казалось изможденным и изнуренным как бы продолжительною болезнью. Глаза его, неопределенно блуждавшие по сторонам, блистали лихорадочным огнем, так что друзья осыпали его вопросами: не болен ли он? или не имел ли дорогою какого-нибудь приключения с привидениями?

Феликс принужденно улыбнулся и, проведя рукою по лбу, с которого падали капли пота, сказал, что никогда не чувствовал себя более здоровым и что он так же хорошо застрахован от леших, водяных и пр., как дитя во чреве матери. При этом все телодвижения его были как будто насильственны и голос, как это всегда бывает при сильных душевных волнениях, звучал как-то резко. Он рассказал, что, не найдя, как и они, ночлега в Штарнберге и оставив свою лошадь в гостинице, он отправился пешком до домика Росселя; но, не получив точного указания дороги, добрел до места назначения ощупью. Теперь же он не хочет никому мешать и просит только капельку водицы и угол для отдыха, потому что устал как собака и в состоянии был бы переночевать даже в собачьей конуре.

Залпом опорожнил он большой стакан вина, протянул, отвернувшись, каждому из друзей руку и отпустил одну или две остроты; но все выходило как-то натянуто, так как он говорил в совершенно ему несвойственном тоне.

Он решительно отклонил предложение Коле уступить ему свою постель; позволил, однако же, проводить себя наверх в мастерскую, где старая садовая скамейка, при помощи нескольких одеял, оленьего меха и пледа, обратилась в сносную постель. Он растянулся на импровизированном ложе и, делая над собою явные усилия казаться веселым, пожелал всем спокойной ночи.

Друзья ушли, покачивая головою. Не было никакого сомнения в том, что прибытие барона, как появление его предшественников, было далеко не случайное. Они стояли еще у порога, обмениваясь словами насчет странного состояния Феликса, когда за дверью послышалось тяжелое дыхание, служившее доказательством, что предмет их заботливости погрузился в глубокий сон.

ГЛАВА III

Звонкое щебетанье птиц разбудило Феликса. Заря едва занималась. В доме, внизу, царила полнейшая тишина. Маковки сосен, видневшиеся из широкого окна мастерской, напомнили ему, где он и как и зачем он сюда забрел.

Вчера после обеда он встретил Шнеца, которого не видал уже целую неделю, хотя усердно заглядывал во все обыкновенно посещаемые поручиком места. Он знал, что Ирена с дядей выехали из города; новость, добытая им в гостинице путем косвенных расспросов, так ошеломила его, что он забыл даже осведомиться, куда они отправились. Она бежала от него, — это было очевидно. Достаточно было одного его безмолвного появления, чтобы спугнуть Ирену и заставить ее покинуть город, в котором находился и он. Куда же она бежала? В Италию, куда предполагала отправиться прежде; на восток или на запад? Что ему было за дело до этого, когда он не имел права следовать за ней? Он не смел даже расспрашивать об этом Шнеца, которому, конечно, местопребывание Ирены должно было быть известно. А все-таки он горел нетерпением увидеться с человеком, от которого мог получить о ней сведение.

Когда после целого дня, проведенного в мрачном раздумье, в течение которого он не виделся даже с Янсеном и не принимался за работу, он встретился с Шнецом на улице, сердце его забилось и лицо покрылось ярким румянцем, как будто не знавший ни о чем приятель мог по глазам узнать все его потаенные мысли. Случилось так, что первое слово, произнесенное Шнецом после обыкновенных приветствий, относилось к беглецам.

— Мне просто беда, да и только. Я думал, что избавлюсь на некоторое время от тяжелой службы по дамским поручениям, по крайней мере, когда отсюда уехала своенравная и капризная принцесса с ее услужливым и послушным рабом дядею. Не тут-то было! Цепь, к которой я прикован, тянется теперь от самого Штарнберга и даже с час тому назад за нее дернули не совсем нежно. Дядя поспешил вытребовать меня на завтра в Штарнберг. Видите ли, молодежь разного рода из haute volee,[47] графские кузины с причетом назвались к нему в гости к следующему воскресенью; но старый охотник на львов приглашен на стрельбу в цель, от которой он отказаться ни под каким видом не может, а бедная, вечно болеющая племянница, у которой впалые ланиты от деревенской жизни еще более побледнели, не в состоянии одна без содействия услужливого и ловкого кавалера справиться с трудными обязанностями гостеприимства. В таких обстоятельствах единственная надежда и камень спасения, разумеется, Шнец, — и ему посулили в случае принятия на себя роли услужливого кавалера, кроме беспредельной благодарности дяди, еще и приветливейшую усладительную улыбку племянницы.

— Вы понимаете, любезный барон, — продолжал с недовольным видом Шнец, ударяя себя хлыстом по ботфортам, — что бывают такие обстоятельства, при которых становится нравственно невозможным разорвать сковывающие нас рабские цепи. К сотням причин, которые заставляли меня уже не раз проклинать эту алжирскую, лагерную дружбу, присоединилась сегодня еще одна. Впрочем, нечего таить, я одержим до некоторой степени любопытством увидеть на лице ее величества эту приветливейшую улыбку. Вы ведь знаете, я имею какую-то непостижимую слабость к моей милостивой повелительнице. Но провести целый день с ее родичами — слуга покорный. Пожалейте обо мне, вы, счастливец, свободный от всякой службы и покорный лишь велениям гения искусства.