Мирно и весело плыли они по озеру, незаметно увлекаемые поднявшимся западным ветерком; их влекло к противоположному отлогому берегу, сквозь мягкую зелень которого приветливо красовался небольшой домик, служивший увеселительным местом и гостиницей. Эльфингер предложил выйти здесь на берег и напиться кофе, против чего никто ничего не возразил. Пока лодка медленно подплывала к берегу, он затянул песню, сочиненную Розенбушем для какого-то праздника в раю. Песня была переложена на общий знакомый мотив, и автор искусно аккомпанировал ее на флейте.

«Когда Господь прогнал из рая Адама, Адам в поту лица сеял и пахал, едва отдыхая в воскресенье. Тогда порою они вздыхали: о, Ева, как тяжело быть первыми людьми!

Но когда Господь переложил свой гнев на милость, когда все плоды и рожь стали зреть, а дети подрастать, и Каин не был еще братоубийцею, тогда Адам и Ева могли иногда дозволять себе кое-какие забавы.

От времени до времени он берется за доску и рисует на ней, как умеет, зеленый сад, животных в счастливой райской обстановке. Потом рисует себя и свою возлюбленную такою же прекрасною, какою он ее увидел впервые.

Не завядшею и старою мужичкой, а такою, какою ее создал Бог, на утешение мужа и на восхищение глаз. Тогда ему становилось легко и хорошо на сердце, и в благодарность он сделал из дерева изображение Господа, имевшее с ним отдаленное сходство.

Когда Ева увидела это, она стала громко и звонко воспевать хвалу Богу в хоралах и псалмах, так чудно, — одному небу известно, где только она успела так научиться; пение ее служило даже самим ангелам в назидание, а святая. Цецилия постоянно ей аплодировала.

Так жили оба весело. Скоро этому научилось и молодое поколение. Люди жили среди пения и веселия и все более и более украшали свои дома. Силой искусства весь мир обратился в рай.

Кто сочинил эту славную песнь? — ее сложил за стаканом вина мюнхенский художник; и когда ему тяжело живется на свете, он седлает своего Пегаса и весело пускается на нем — назад в потерянный рай».

ГЛАВА VI

Во время пения они так близко подъехали к берегу, что до сада ресторана, в котором за многочисленными столами сидело пестрое воскресное общество, доносились не только звуки флейты, но и сами слова песни. Некоторые из посетителей покинули свои места и поспешили встретить музыкантов; так как Розенбуш имел обширное знакомство, то его радушно приветствовали со всех сторон. Предложив руку своей даме, которая вдруг присмирела, видимо, смущенная опасением, что и она с своей стороны может быть узнана кем-нибудь из знакомых отца, Розенбуш, внутренне торжествуя, повел ее сквозь толпу к единственному еще свободному столу. Остальные пошли за ним, исключая Феликса, который остался еще на несколько минут у лодки, чтоб поправить что-то у руля. Осматриваясь, чтобы отыскать своих приятелей, Феликс узнал их наконец среди толпы по кокетливой шляпке Нанни и семейной шляпе ее рыцаря. Вдруг он отчего-то остановился под жгучими лучами солнца, устремив неподвижный взор на небольшую беседку, в которой возле круглого стола сидело шесть человек.

Это было самое тенистое местечко во всем саду, и расположившееся здесь общество заняло зонтиками, шляпами и тросточками все порожние места, давая этим заметить, что оно желает уединиться от посторонних посетителей. У входа в качестве сторожа торчала длинная, худощавая фигура поручика, в своем неизменном фраке, а рядом с ним сидела стройная молодая женщина с опущенными глазами, как бы погруженная в тяжелые думы и не внимающая глупой и веселой болтовне окружавшей их толпы.

Шнец только что заговорил с ней и этим заставил ее поднять голову. Она бездельно окинула сад глазами и встретилась случайно с глазами неподвижно стоявшего среди сада молодого человека. Правда, Феликс в ту же минуту опустил глаза; но он был узнан, и потому не мог более думать о возможности незаметно ретироваться. В это время Коле, который между тем заказал кофе, взял его за руку.

— Да где же вы пропадаете? — воскликнул он. — Пойдемте и помогите мне занимать крестную, которая единственно только с досады, что вы по отношению к ней разыгрываете святого Антония, просто убивает меня своими рассказами о черной Мадонне в Алтоштинге.

Феликс, увлекаемый Коле, пробормотал что-то в ответ. Поставленный для него стул возле тетки Бабетты, по счастью, был обращен спинкой к беседке. Едва Феликс на него опустился, как Розенбуш начал:

— Что, видели вы уже нашего поручика, барон? Это почтенное земноводное привидение проводит сегодняшний день на сухой дворянской почве и, судя по его недовольной мине, охотно перебрался бы снова в нашу морскую стихию. А ведь штука вышла бы недурная, если бы я пошел туда и попросил его представить меня старой графине и молодой контессе. Что касается до третьей дамы, то она, вероятно, еще нас помнит, с того вечера у графини, когда вы предоставили мне одному счастье занимать ее.

Вслед за тем он описал обеим девушкам и крестной очень подробно тот музыкальный вечер и передал им свой разговор с Иреной. Маленькая Нанни, которая, быть может, тоже была заражена предрассудками папаши против искусства, должна была наконец узнать, как думают в высших слоях общества о каком-нибудь баталисте и какое почетное место займет она в качестве его супруги. Но веселая девушка, по-видимому, не составила себе в сущности особенно блестящего понятия о его успехах.

— Не ошибаетесь ли вы только, господин Розенбуш, думая, что вас узнали? — спросила она смеясь. — Прелестная дамочка, по крайней мере, едва кивнула вам головой, когда вы сняли перед нею шляпу, как бы желая сказать этим: «Вы обознались, милостивый государь».