Тина вся дрожала, но на ощупь была тёплая. Нести её было совсем легко, потому что собачкой она была маленькой и почти ничего не весила.

Скоро мы подошли к ещё одной каменной стенке. Она была выше прошлой, и с Тиной в руках у меня вряд ли бы получилось через неё перелезть. Но немного в стороне в стенке оказались ворота. Мы с Кенни перелезли через них, потому что так было проще, чем их открывать, — они намертво примёрзли к земле.

Едва мы оказались по другую сторону ворот, Кенни издал истошный перепуганный крик и бегом понёсся через поле. В тот же миг передо мной мелькнул ворох чёрной шерсти, острые клыки и горящие красным глаза. Это был гайтраш, и он бросился на нас. Я сразу это понял, хотя и думал до сих пор, что всё это глупые россказни и что гайтраш существует только в старых книжках.

Я выпустил из рук Тину. Она залаяла, я завопил не хуже Кенни и со всех ног бросился за ним. Ошалевшая Тина путалась у меня под ногами, за ней по снегу волочился поводок.

Услышав позади потусторонний вопль неведомого существа, я оглянулся, почти всерьёз ожидая увидеть слюнявую пасть свирепого гайтраша.

Но вместо этого увидел трёх или четырёх чёрных овец. С испуганным блеянием они улепётывали от нас вдоль каменной изгороди и скоро растворились в белой мгле. Тина грозно зарычала овцам вслед. Чтобы она вдруг за ними не погналась, я схватил поводок.

— Кенни, это просто овцы! — закричал я, запыхавшись и давясь от смеха. — Это! Просто! Овцы!

Кенни успел убежать немного дальше, но притормозил, и я успел его догнать. Мы оба запыхались.

— Ага, я знаю, — соврал Кенни, и мы дружно захохотали. — Только никому не рассказывай, что мы испугались овец.

— Ещё чего, — сказал я. — Я же сам орал громче тебя.

Мы двинулись дальше к вершине холма, но скоро я перестал даже примерно понимать, где мы находимся. Меня здорово сбило с толку безумное бегство и ещё то, что перед этим мы отклонились в сторону, чтобы перелезть через ворота в изгороди. Вдобавок нас всё плотнее обступала серая мгла, и уже начинало казаться, будто ненастное небо опустилось до самой земли.

А потом снова повалил снег, уже не хлопьями, а тяжёлыми крупинками — было слышно, как они цокают по ткани куртки. Удирая от гайтраша, мы хорошенько взмокли, и теперь пот липко холодил нам спины. Всех троих — меня, Кенни и Тину у меня за пазухой — била мелкая дрожь.

— Мне з-з-здесь противно, — проговорил, стуча зубами, Кенни.

— Скоро мы отсюда выберемся, — сказал я и заставил себя улыбнуться. — И тогда — по картошке фри!

— Не хочу чёртову картошку, — буркнул Кенни. — Хочу домой. Хочу домой прямо сейчас!

И Кенни опять бросился бежать — на этот раз не от гайтраша, а туда, где, как ему казалось, тепло и неопасно.

— Кенни, постой! — крикнул я. — Подожди. Я не могу… У меня Тина!

Я побежал за ним, но быстро отстал. Он нёсся на своих длинных ногах, а я то и дело спотыкался, потому что с занятыми руками мне с трудом удавалось держать равновесие.

— Кенни, постой! — снова закричал я, но снег и холодное серое небо заглушили мой крик.

Я гнался за ним, всё время в горку, пока от напряжения у меня не заболели мышцы в бёдрах и окончательно не сбилось дыхание. Тогда я остановился и опять закричал, вернее, попытался закричать, но у меня не хватило сил. Вместо крика из горла вырвался протяжный хрип, перешедший в сдавленный кашель.

Я выпустил Тину на снег и сам опустился на колени. От бега я снова вспотел, но от пота мне, как и в первый раз, стало смертельно холодно. Я читал, что полярники больше всего на свете боятся вспотеть. Намокшая от пота одежда перестаёт защищать от холода, и человек насмерть замерзает.

Отдышавшись, я встал на ноги и что было сил закричал:

— Кенни!

И снова — словно я кричал в подушку — мой голос не смог пробиться сквозь стужу и метель.

Мне стало не по себе. Вдруг я так и не найду Кенни? Вдруг он с концами потерялся на этом дурацком холме? Я посмотрел на часы. Почти четыре. Уже начало темнеть. А Кенни совсем один в холодной мгле.

— Кенни! Кенни! — опять позвал я.

— Чего орёшь?

Это был Кенни. Тут, рядом со мной. Я схватил его и крепко обнял — от радости, но как бы ещё и в наказание.

— Кенни, — сказал я. — Ещё раз что-нибудь такое выкинешь, я всю твою оставшуюся жизнь буду съедать у тебя всю картошку.

Кенни потупил взгляд, но явно не из-за картошки фри.

— Я думал, что если побегу, то прямо за раз туда и добегу. Но выдохся.

Даже после того, как я выпустил его из объятий, мы стояли рядышком, касаясь ладонями. У нас в семье не принято говорить вещи типа «Я тебя люблю». Вместо этого ты подходишь к человеку и дотрагиваешься до его руки. Или вы вместе садитесь на диван смотреть телик, или шутите друг с другом, уплетая кукурузные хлопья. Или отец запускает свою большую грубую руку тебе в волосы и говорит: «Ну что, дурачок, закажем, что ли, пиццу».