Подъемник полз все выше и выше, прорезая искрящийся воздух. Еве не терпелось пробежаться по свежему снегу. Все вокруг было новое, чистое, белое, словно снег засыпал весь ужас последних пяти лет. На вершине Петер указал в сторону Ашаффенбурга, лежавшего на западе.

– Там склоны еще лучше, но этот для нас наиболее подходящий. Готова? – Ева снова подтянула широкие брюки, надеясь, что они не свалятся с нее во время езды, и кивнула.

Они покатили вниз. Петер – стремительно. Ева – медленнее и осторожнее. Морозный воздух, обжигая щеки, воодушевлял и раззадоривал, и постепенно в ней крепла уверенность в собственных силах. Достигнув подножия склона, они захотели снова подняться. После второго спуска Петер сказал:

– Давай еще разок и хватит, да?

Небо уже начинало подергиваться розовыми красками заката, день быстро угасал. Поколебавшись, Ева ответила согласием:

– Что ж, на разок время есть. Поехали.

Они скользили бок о бок, а потом Петер резко повернул и влетел в ельник, крикнув:

– Сюда давай, так интереснее.

И Ева последовала за ним. Лавировать между хвойными деревьями было еще труднее, она бежала все медленнее и медленнее. В ельнике было темнее, чем на открытом месте. Снег, конечно, белел между темными стволами, но меркнущий дневной свет сюда почти не проникал, и она не заметила, что Петер спрятался за деревом и ждет, чтобы поставить ей подножку. Должно быть, он наступил на передний конец ее лыжи, потому что она кувырком полетела в мягкий снег.

– Черт, – выругалась Ева, поднимая голову. – А я-то думала, у меня кое-что получается.

Она отстегнула лыжи, но встать на ноги не успела: он внезапно навалился на нее. Она почувствовала, как он, всей тяжестью своего тела придавливая ее плечи к земле, стаскивает с нее большие, не по размеру брюки.

– Ты что?! – взвизгнула она, сопротивляясь. – Прекрати!

Петер кулаком вмазал ей по голове, да с такой силой, что она, охнув, набрала полный рот снега.

– Englisch, – презрительно бросил он со злостью в голосе. И куда только подевались его учтивые мягкие интонации, которые она слышала прежде? – Такие все из себя праведные, надменные! По-вашему, мы можем забыть? Сейчас узнаешь, что я думаю о вас, о тех, кто постоянно твердит нам, что мы виноваты и должны быть наказаны. Я положу этому конец, здесь и сейчас.

Он сплюнул, потом теплой влажной рукой схватил ее за ягодицы, пальцами нащупал анус и затем силой овладел ею, разрывая нежную ткань. Ева закричала от боли.

– Не нравится? А если так? – и он снова вонзился в нее все так же безжалостно, но уже причиняя меньше боли. Он осквернял ее тело, которому любимый супруг дарил только ласки и наслаждение.

Сделав несколько толчков, Петер крякнул и отстранился. Это было жестоко и унизительно, но быстро. После он встал и заправился. Повернув голову, Ева увидела, что он стоит, прислонившись к дереву, и закуривает сигарету. Поза у него была расслабленная, вид – непринужденный, словно он остановился у фонарного столба на улице, чтобы перевести дух после утомительной беготни по городу.

Еве удалось повернуться на бок и приподняться, опираясь на локоть. В интимных местах болезненно саднило, но серьезных повреждений, по ощущениям, не было. Она не заговаривала, не плакала, но была в ярости и очень напугана. Однако, несмотря на шок и страх, она сразу вспомнила наставление сержанта-инструктора по рукопашному бою, словно наяву услышав его командирский голос: «Если есть возможность, первой хватай их за яйца. Не жди, когда на тебя нападут. Другого шанса может не представиться». Петер ее знал только как приветливую беззаботную девушку, которая в лагере заполняла документы на получение визы и в свободное от работы время колесила на велосипеде. Он не догадывался, что у нее сильно развит инстинкт самосохранения, сформировавшийся в суровых условиях жесткого обучения навыкам бесшумного убийства.

Ева смахнула снег с куртки, лица, волос. Встала, застегивая на себе мешковатые брюки. Он беспечно курил и, смеясь, говорил:

– Думаешь, мы способны забыть, как ваши самолеты бомбили нас, разрушали наши прекрасные города Дрезден, Кельн? Как уничтожали тысячи ни в чем не повинных граждан? Никогда! Мы вас ненавидим, и я сейчас с наслаждением, не спеша буду убивать тебя, английская сучка!

Ева мгновенно насторожилась. Угроза и ненависть, звеневшие в его голосе, не оставляли сомнений: ей отпущено всего несколько минут на то, чтобы спасти себя. И в голове, словно мантра, снова зазвучали наставления сержанта: «Резко бей снизу, не колеблясь, без промедления». Сумеет ли она? Спасет ли ее это?

Ева сунула руку под куртку. Пусть думает, что она в шоке. Пусть утратит бдительность, расслабится, уверенный, что она не даст отпора. Она нашла то, что искала, и ринулась на него, метя в глаза, как ее учили. Острый карандаш, один из тех, что она точила каждый день на рабочем месте, заполняя документы, отбирая беженцев, которым дозволено покинуть лагерь, проткнул глаз и вошел в мозг. Петер издал вопль, схватился руками за лицо и упал на колени, корчась от боли. Острием лыжной палки она пробила ему голову.

Какое-то время он бился в конвульсиях, хрипел и наконец затих. Несколько минут Ева прислушивалась, но, когда крики прекратились, наступило полнейшее безмолвие.

– Идиот, – прошептала она. – Извини, но ты не оставил мне выбора.

Ева посмотрела на тело Петера. Оно застыло в неподвижности и больше не представляло для нее угрозы. На всякий случай она проверила пульс, потом закрепила лыжи на его ногах и рядом бросила его лыжные палки. Закидала его снегом, чтобы создалось впечатление, будто он врезался в дерево, съехав с трассы.