И разнотравье здесь было в основном сине-серое, цвета ветоши. Почва казалась известково-белой, на небольших барханах темными кляксами чернели колючки, разросшиеся до размеров кустарников. Справа показались серо-зеленоватые темные полосы.

Нас успели заметить — от метеостанции к нам потянулась странная делегация: какая-то женщина в парандже, малюсенький, смуглый до черноты усатый человек, высокий азиат скособоченный на одну сторону, мальчик в коротких шортах и еще несколько детей — мал мала меньше.

— Это что за богадельня? — хмуро поинтересовался Колька.

— Не обращайте внимания, — отмахнулся капитан. — компания местных придурков для отвода глаз, если вдруг проверка.

Делегация, не дойдя до нас метров десять, выстроилась в неровную шеренгу, словно почетный караул. Женщина в парандже молча уставилась в пространство. Дети захихикали. Кривобокий азиат что-то мычал себе под нос. А усатый карлик вдруг подскочил ко мне и, скаля желтые зубы, прошамкал:

— Эй, бача, папироска есть? Дай закурить!

Я пожал плечами — чего не сделаешь ради конспирации — и достал пачку «Беломора». Карлик с неожиданной резвостью выхватил пачку, вытряхнул из нее чуть ли не половину папирос и с щедростью восточного владыки раздал всем присутствующим, включая детей и даму в парандже. Те, кто постарше, тут же задымили, пуская колечки в каспийское небо. Младшие засовали папиросы за уши — видимо, на потом.

— Не наглей, Керим, — заметил ему капитан.

Карлик продолжал скалиться. Глаза у него были безумные.

По берегу озабоченно бродил какой-то мужик с большим шахтерским фонарем, по виду русский…или татарин, он приветственно помахал капитану, тот махнул в ответ.

— Руслан, где твои архаровцы? Почему не грузятся? Я долго ждать не могу.

— Не кипешуй, Михалыч, все под контролем! — зычно отозвался Руслан. Голос у него был сиплый, прокуренный. — Щас калады проверят, с рыбой будут! Керим! — рявкнул он на карлика. — Чего встал, идолище? А ну, метнулся за мужиками! Живо!

Карлик что-то промычал в ответ и припустил к баракам с такой скоростью, что его пятки засверкали.

— Он главный тут, — кивнул в сторону Руслана капитан, — Шеф лодок. Заправляет всем процессом. Люди как раз ушли калады проверять. Сейчас с уловом вернутся, он им светит, чтобы к берегу причалили правильно.

Я уже знал, что калада — огромная браконьерская сеть, длиной до километра, снабженная здоровенными крючками, на которые насаживается бедная рыба. Эти браконьеры несколько раз в день гоняли на своих лодках проверять улов. Лодки у них были под стать сетям — монструозные байды, способные нести тонну груза, оснащенные тремя, а то и четырьмя (!) подвесными моторами. Самые продвинутые ставили японские «Сузуки» — откуда только доставали? По бокам лодок были принайтованы дюралевые топливные баки, похожие на авиационные бомбы — «сигары», как их называли на местном сленге. С такими «торпедами» можно было уйти от любой погони.

Из бараков, позевывая и почесываясь, начали выползать мужики — заспанные, небритые, в грязных робах. Вид у них был самый что ни на есть бомжеватый. Но, увидев капитана, они моментально преобразились — вытянулись, натянули на лица подобие деловой озабоченности. Минута — и они уже бегут мимо нас к сейнеру, таща тяжелые деревянные ящики. В ящиках, пересыпанные колотым льдом, серебрились тушки осетров — результат вчерашней рыбалки.

— Живей, черти окаянные! — подбадривал их Михалыч. — Пойдемте, цех покажу, — сказал он нам.

Балычный цех, с жалюзи вместо стен, чтоб вялению не мешали прямо падающие лучи солнца. Осетровые, севрюжьи и белужьи балыки вялятся подвешенными на вышках и омываются прохладным воздухом от работающих вентиляторов. Гудит дизельгенератор.

— Хороший хозяин раньше только ранней весной балыки вялил, — говорит Михалыч, — на естественном ветерке. А теперь план. Вялению балыка нас татары научили. Как Русланчик. «Балык» — по-татарски «рыба». Эх, разве такие балыки были раньше, весной на ветерке.

Не знаю, каковы были балыки раньше, но и сейчас от этих золотистых, пропитанных жиром туш исходил такой деликатесный, такой дразнящий аромат, что у меня слюнки потекли. Настоящее гастрономическое сокровище, созданное здесь, в этой антисанитарной дыре, руками этих угрюмых, небритых людей. Парадоксы советской экономики… и человеческой природы.

Туши лоснились от жира высшей пробы, мясо просвечивало сквозь тонкую кожицу янтарным светом. Зрелище было гипнотическое.

Пока Михалыч распинался про балыки, мы перешли в святая святых этого острова — икорный цех. Запахи здесь были другие — резкий, йодистый дух свежей икры, смешанный с прохладной сыростью и едва уловимым запахом морской соли.