Вокзал — довольно помпезное здание сталинской постройки, с неизменными колоннами и лепниной, но уже с каким-то южным акцентом в архитектуре — выглядел островком порядка посреди этого хаоса. Мы затащили наши баулы в прохладный, гулкий зал ожидания, плюхнули их на скамейку и перевели дух. Вид у нас, должно быть, был бомжатский: мокрые штаны уже высохли, но покрылись соляными разводами, одежда измята, лица небриты и обветрены. Люди косились на нас с любопытством и опаской.

— Ну и городишко, — пробормотал Колька, с недоверием оглядывая пеструю толпу. — Шумно, как на китайском базаре.

— Юг, — пожал плечами я. — Здесь всегда так. Теперь надо найти нашу Инну. Адрес есть. Сразу поедем или сходим пожрем?

Колька задумался, потирая небритый подбородок.

— Поехали на адрес, — решил он. — Надо быстрей сваливать отсюда. Вдруг красноводские бандосы с местными связаны. Внешность у нас приметная. Да и по-утряне, больше шансов застать её дома. А то свалит куда-нибудь и ищи её потом, свищи.

Я был с ним согласен. Там у Инны и пожрём. Баулы мы оставили в камере хранения, захватили балык, чтоб не протух в духоте и вышли из вокзала, снова окунувшись в жаркий, суетливый мир махачкалинской привокзальной площади. Теперь предстояло найти такси, которое согласится везти двух подозрительных типов по указанному адресу — у черта на куличках, к дому у самой железной дороги. В «полосу отчуждения».

Поймать такси оказалось делом непростым. Местные бомбилы, орлиным взором оценив наши потрепанные физиономии, либо заламывали несусветную цену, либо просто отмахивались, бормоча что-то про «занято» или «не по пути». Видимо, вид у нас был слишком уж намекающий на неприятности.

Наконец, после долгих препирательств, нашелся один — пожилой усатый водитель на разбитой «Победе», которая, казалось, помнила еще самого Сталина. Он долго цокал языком, разглядывая нас, сокрушился по поводу маршрута, потом назвал цену, в оба конца (слушай дорогой, обратно, где я пассажира найду?) от которой Колька скривился, как от зубной боли. Я давно заметил — он жуткий жмот. Ведь деньги мы сохранили — расчет за переправу предполагался на месте доставки, а Магомет сошел раньше. Мы расселись на просторном заднем сиденье, и «Победа», чихнув пару раз, тронулась, вливаясь в хаотичный поток махачкалинского движения.

Город мелькал за окном: пыльные улицы, перемежающиеся с неожиданно зелеными скверами, стандартные советские пятиэтажки рядом с кривыми одноэтажными домиками, утопающими в виноградниках, горы, нависающие над городом с одной стороны, и синяя полоска моря — с другой. Чем дальше мы отъезжали от центра, тем больше город терял свой столичный лоск, превращаясь в обычный южный поселок.

Наконец машина свернула с асфальтированной дороги на разбитую грунтовку, идущую параллельно железнодорожному полотну. Вот она — «полоса отчуждения». Несколько рядов однотипных домиков, построенных, видимо, еще в незапамятные времена для нужд железной дороги. Шлак под ногами, запах креозота от шпал, чахлые палисадники, где вместо цветов росли суровые подсолнухи и какая-то колючая трава. И вечный спутник — железная дорога. Рельсы блестели на солнце, уходя вдаль, к горизонту.

— Вам куда тут? — пробурчал водитель, притормаживая. — Номеров-то не видать.

Я сверился с адресом, записанным на клочке бумаги.

— Вот этот, кажется. С синими ставнями.

Мы расплатились, «Победа», фыркнув на прощание, укатила обратно, в городскую суету, оставив нас посреди этой странной, застывшей во времени реальности.

Дом Инны был таким же, как и остальные — небольшой, одноэтажный, с потрескавшейся побелкой и теми самыми синими ставнями. Маленький дворик, огороженный низким штакетником, заросший бурьяном и пыльными мальвами. У калитки — старая, вросшая в землю скамейка. Тишина стояла почти оглушающая, нарушаемая только стрекотом кузнечиков и далеким гудком тепловоза.

— М-да, — протянул Колька, оглядываясь. — Веселое местечко. Прямо декорации к фильму про гражданскую войну.

И впрямь, было в этом пейзаже что-то щемяще-безвременное. Люди здесь жили бок о бок с железным монстром, подчиняясь его ритму, его гудкам, его неизменному движению. Жизнь в «полосе отчуждения» — ни город, ни деревня, особый мир со своими законами и своей, особой тоской во взглядах.

Калитка жалобно скрипнула, словно жалуясь на вторжение чужаков. Я постучал костяшками пальцев в старую, облупившуюся дверь. Несколько секунд было тихо, только кузнечики продолжали свою монотонную песню. Потом за дверью послышались шаги, щелкнул засов.

На пороге появилась Инна. Без форменной пилотки и строгого пиджачка, в простом домашнем ситцевом платье в мелкий цветочек, она выглядела моложе и как-то беззащитнее. Темные волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, на лице — ни грамма косметики. Увидев нас, она на мгновение растерялась, потом на ее лице появилась знакомая смесь удивления и чего-то еще — то ли радости, то ли тревоги.

— Миша? Это ты? — она прищурилась, глядя на меня из полумрака сеней. — А я уж думала, не приедете… Или заблудились?