Но, увы, этому не суждено сбыться: Кейна придется убить сегодня. Слишком он опасен, этот скользкий козлиный ублюдок, чтобы оставлять его в живых надолго.

Берн встал. Ламорак лежал ничком, бледный от унижения и боли. Граф вышел и запер за собой дверь.

Перед тем как подняться в здание Суда, где уже давно погасили весь свет, он остановился у решетчатых ворот, чтобы забрать свой меч. Закинув ножны за плечи и затягивая нагрудные ремни, он обратился к сержанту:

– Хабрак, пошли за мастером Аркадейлом. Я хочу, чтобы Ламорака переправили в Театр Истины сегодня же. Поспеши, чтобы мастер успел вставить его в свое полуночное представление. Скажи ему, пусть выведает о Шуте Саймоне все, что сможет, хотя это не важно, – по-моему, Ламорак и так уже рассказал все, что знал. В общем, скажи Аркадейлу, пусть не спешит и позабавится как следует, а выживет Ламорак или нет – не важно.

Хабрак отдал честь:

– Слушаюсь, господин Граф.

– Хороший ты мужик, сержант.

И Берн вышел, задержавшись в здании Суда лишь для того, чтобы отпустить поджидавших его Котов, – на этих улицах охрана ему не нужна.

Снаружи он остановился и сделал глубокий вдох. Ощутив, как воздух наполняет его легкие, и представив, как вместе с ним туда вливается ночная тьма, он невольно ухмыльнулся.

Берн раскинул руки и широко улыбнулся сияющему звездному небу. Наступило его любимое время суток: тихая безлюдная полночь. Сон спустился на город, накрыв его одеялом покоя. На улицах прохладно, свежий воздух чист, горожане отгородились от ночи ставнями и видят сны о прошедшем дне. Они уверены, что от заката до рассвета с ними не случится ничего по-настоящему важного и серьезного.

И разумеется, ошибаются, особенно сегодня.

Потому что с ними может случиться Берн.

Сунув большие пальцы за поясной ремень, он неспешно шагал по улице и думал об этом.

На ходу он разглядывал окна, представлял себе почтенных граждан, спящих за ними. Вот, например, те ставни, дощатые, черная древесина слегка поседела от времени: за ними вполне могут жить молодые супруги. Он – серьезный, работящий парень, медник или лудильщик из местной кузницы, той, в конце улицы, она – молодая очаровательная женушка, берет стирку за две серебряные монетки в неделю, и их драгоценная дочурка, которой вот-вот исполнится шесть. Может быть, завтра у нее как раз день рождения; и она лежит сейчас в постельке, не спит и молит богов, чтобы завтра ей подарили настоящее платье.

Забраться внутрь ничего не стоит. Колдовская Сила, которой он наделен, легко позволит ему вскочить на подоконник прямо отсюда, а Косаль разрежет оконный переплет. В животе у Берна потеплело и зашевелилось – он будто уже видел, как беспокойно замечется во сне лудильщикова жена, когда Берн прокрадется в спальню, как блеснут из-под век глаза самого лудильщика, но тут же потухнут, потому что Косаль быстро выпьет из него жизнь. Он уже чувствовал, как сердце перепуганной жены лудильщика бьется об его грудную клетку и как она напрасно старается вырваться из его хватки, пока он трахает ее в луже мужниной крови.

И наконец девочка, дочка, осиротевшая в таком нежном возрасте, при таких страшных обстоятельствах. Респектабельные горожане наверняка одобрят его намерение удочерить ребенка: да-да, он так и видит их довольные физиономии. В конце концов, не зря же он Граф, кто посмеет ему отказать. И тогда она станет принадлежать ему целиком и полностью, и он, только он один будет растить ее, тренировать ее ум и тело, особенно тело, такое гибкое в его объятиях, когда он возьмет ее девственность, открыв ей наконец, как умерли ее родители… и тогда ее руки обовьют его спину, и она шепнет ему в самое ухо: «Я знаю… я поняла это с самого начала… я давно люблю тебя, Берн…»

Берн усмехнулся своим мыслям и тряхнул головой. Нет, он не станет этого делать, по крайней мере сейчас.

Главное, что он сможет, если захочет.

Так что пусть живут пока. Кто знает, может быть, в другой раз он решит иначе.

Ему было хорошо, по-настоящему хорошо – в последний раз он чувствовал себя так, когда убил тех двух ублюдков-гладиаторов в Крольчатниках. Он был свободен и полон света.

А все потому, что он наконец принял решение: он пойдет и убьет Кейна. Только теперь он осознал, как угнетал его дух приказ Ма’элКота оставить этому змеенышу жизнь, – тяжесть всегда познаешь, только сбросив ее с плеч.

Конечно, Ма’элКот рассердится на него – люди вообще не любят, когда им перечат, – но потом он простит Берна и даже будет благодарить.

Как всегда.

Ма’элКот всегда прощал, всегда принимал и всегда ценил Берна именно за то, какой он есть. Время от времени он лишь просил Берна проявлять сдержанность, но никогда не просил его стать другим. В этом была разница между Ма’элКотом и всеми, кого Берн знал в жизни.

Ма’элКот его любил.

Берн потянулся по-кошачьи, так что его выворотные суставы защелкали, заходили туда-сюда под кожей. Потом он ухмыльнулся луне, прикинул взглядом высоту черной в темноте стены Старого города. Миг – и он сорвался с места и побежал по Десятой улице, разгоняясь так, что ветер свистел в ушах. В двадцати шагах от гарнизонной конюшни он подпрыгнул, и колдовская Сила помогла ему взлететь прямо на крышу. Там, не задержавшись ни на секунду, он снова подпрыгнул, перескочил на крышу офицерской казармы, а оттуда – на вершину стены. Всего три прыжка вознесли его на высоту в десять человеческих ростов.

Стоя на зубчатой стене, он раскинул руки, захохотал и крикнул:

– Господи, клянусь моими ноющими яйцами! Я люблю быть собой!

Пара перепуганных часовых из Первой башни, массивного сооружения, защищавшего подступы к острову с нижнего течения реки, робко приближались к нему, но арбалеты все же не бросали, держали на изготовку.

– Не двигаться! – крикнул один. – Кто ты?

Вместо ответа Берн отстегнул Косаль и положил его на зубчатую стену.

– Я Граф Берн, – сказал он, – а это мой меч. Присмотрите за ним, пока я не вернусь.