И он снова раскинул руки и прыгнул. Описав в воздухе изящную дугу, он вошел в воды Большого Чамбайджена, но еще прежде он взялся обеими руками за Щит и повернул его так, что тот буквально разрезал воду ребром, и Берн без единого всплеска погрузился на глубину. Камни и грязь на дне потока не доставляли ему ни малейшего неудобства, и он долго и с наслаждением плескался в воде, смывая засохшее дерьмо с платья и расслабляя мышцы спины, закаменевшие от гнева.

Таков был великий дар Ма’элКота. Благодаря ему Берн получал все, чего хотел. Он брал что хотел и когда хотел, и никто не мог сказать ему «нет». Остановить его мог лишь Ма’элКот, но он никогда этого не делал. На все выходки Берна он смотрел сквозь пальцы – так снисходительный отец смотрит на юношеские шалости любимого сына, не браня, но мягко направляя.

Настоящий отец Берна, суровый аскет, имел крупный чин в монастырской иерархии одного из городов далекого юга, где воспитывал единственного сына железной рукой, как может только фанатик. В тихую заводь провинциального города отец Берна попал по распоряжению вождей фракции умеренных Джгантитов, которым в ту пору принадлежало большинство в Совете Братьев. Крайние взгляды непримиримого монаха грозили испортить отношения Монастырей с низшими людьми, вот начальники и заслали его в провинцию, от греха подальше.

Отец растил Берна своим послушным орудием в войне против низших, воспитывал его как непобедимого воина, но ни разу не удосужился спросить, чего хочет сам Берн, желает ли он стать смертельным оружием?

Зато сам Берн прекрасно знал, чего хочет.

Берн хотел жить, причем по-настоящему, а настоящая жизнь в его представлении выглядела так: дерись насмерть, трахай все, что движется, жри от пуза, пей допьяна, проигрывайся в прах и вообще делай все, что хочешь, живем-то один раз. В том, что никакой другой жизни не будет, Берн не сомневался и потому старался впихнуть все удовольствия в одну.

В семнадцать лет он наконец показал отцу, как усвоил его науку: избил старого дурака до крови, забрал у него меч, все золотые монеты, какие нашел, кувшин вина и лучшего коня, на котором поехал в город. Там он скоро обнаружил, что не имеет себе равных в искусстве обращения с мечом, а если и находился кто-то столь безрассудный, что отваживался выйти против него, то Берн отправлял его на тот свет уже на счет «десять». Неудивительно, что проблем с деньгами он не знал.

Так прошло десять лет, и это была замечательная жизнь. И все же та, которую он вел сейчас, была лучше.

Плескаясь в водах Большого Чамбайджена, он вдруг подумал: интересно, а знает ли отец о его службе у Ма’элКота? И если знает, то как ему такая ирония? Ведь даже пойди он по стопам родителя и то не сумел бы воплотить его идеалы лучше, чем служа Ма’элКоту. Ну разве не забавно? Самому Берну такое положение вещей казалось до того смешным, что он начинал хохотать, стоило ему только вспомнить об этом.

Он подплыл к берегу, выбрался на сушу и полез прямо по отвесной стене, с легкостью находя опору для ног и рук в промазанных известью швах между большими камнями. Наверху он застал обоих часовых там, где и оставил: тревожно переминаясь с ноги на ногу, они сторожили меч. Ухмыльнувшись, Берн перекинул ножны за спину, потом пожал плечами и отстегнул кошель, который висел на перевязи. Почему бы нет? Он швырнул часовым по золотому ройялу – те, упав на колени, судорожно зашарили по камням в поисках монет: еще бы – недельный заработок, а то и больше, – а сам, лениво отсалютовав им, прыгнул со стены на крышу казармы, потом на крышу конюшни, а оттуда на мостовую.

Там он фальшиво затянул себе под нос какой-то мотивчик и весело зарысил к дворцу Колхари. В голове у него уже складывался сценарий:

«Клянусь тебе, Ма’элКот, он сам на меня кинулся. Прямо как в „Чужих играх“ на днях. Я пошел к нему, чтобы помириться. Только помириться, и все. Бренди захватил, пару сигар… А он на меня набросился. Пришлось его убить, выбора не было – он или я, Ма’элКот, клянусь!»

Вот так. И дело будет сделано, и он, Берн, останется чистеньким.

Прямо как сейчас, когда он только что вышел из реки.

Чистый-то чистый, но все еще распаленный – трахнуть бы труп Кейна, да жаль, оправдание придумать нельзя. На бегу Берн потер рукой штаны спереди – черт, и правда стоит, да еще как стоит-то. Видно, придется с этим что-то сделать, а уж потом идти к Кейну. Иначе разве Ма’элКот ему поверит, если он явится перед ним с такой горой в штанах?

И тут милосердные боги послали ему еще подарок: пробегая мимо какой-то подворотни, он услышал знакомый шепелявый свист – так шлюхи зазывали клиентов. Он остановился – в переулке стояла эльфийская девчонка, прутиками рук придерживая шаль вокруг прозрачных плеч.

Берн приветливо улыбнулся:

– Что, вечерний звон пропустила?

Она согласно кивнула, глядя из-под длинных серебристых ресниц:

– Мне нельзя оставаться на улице. Дай мне кров на эту ночь, и я раскрою тебе… – тут она призывно качнула бедрами, – я раскрою тебе древние тайны…

– Раскроешь, – пробурчал он, – только сначала здесь.

Он шагнул за ней в подворотню, а когда через пару минут вышел, довольный, ее изломанное тело еще подрагивало в агонии – так конвульсивно дергается некоторое время оторванная от тела паучья нога.