Хорошо модулированный, искусственно нейтральный голос Совета без преамбул перешел к делу:

– Ваш запрос о возможности срочного извлечения Актера находится в стадии рассмотрения. У нас возникли сомнения, которые вы должны для нас прояснить.

Совет Директоров включал в себя от семи до пятнадцати Свободных самого высокого ранга, на них и была возложена ответственность за формирование политики всей студийной системы в целом. Решения, принятые Советом, не подлежали пересмотру, более того, на сам процесс их принятия нельзя было повлиять, натравив, предположим, одного члена Совета на другого, возбудив между ними вражду или ревность: никто просто не знал, кто сейчас заседает в Совете; логотип на экране вместо изображения и механический голос вместо настоящего служили именно этой цели – чтобы Кольберг не знал, с кем он сейчас говорит. Впрочем, Кольберг был почти уверен, что в Совете в данный момент по крайней мере один саудит, один Уолтон и один Виндзор, но даже это знание никак ему не помогало: все равно губы у него то и дело пересыхали, а голос дрожал.

Быстро, на одном дыхании, он выложил свою заготовленную заранее речь:

– Основываясь на опыте посещения Кейном дворца Колхари в прошлом, я прихожу к выводу, что возможность использовать кнопку мгновенного извлечения может оказаться нелишней предосторожностью, когда речь идет о жизни крайне высокодоходного Актера. К тому же связь с внутренними помещениями дворца Колхари пресечена, так что в случае преждевременного прекращения Приключения Кейна мы не услышим даже обычного смертельного позывного…

– Нас мало интересует жизнь этого Актера, равно как и прибыль, которую он приносит. Нас заботят куда более серьезные материи.

Кольберг моргнул:

– Я… я не уверен, что я…

– Вы лично уверяли нас, Администратор, что устранение этого Анхананского Императора не будет иметь отношения к политике.

Кольберг сглотнул и осторожно переспросил:

– К политике?

– Мы изначально сомневались в целесообразности этих новейших Приключений Паллас Рил. Вы осознаёте опасность, исходящую от героини, которая занимается не чем иным, как свержением гражданских властей? А последствия, к которым может привести восторг ее фанатов оттого, что их героиня оказывает противодействие законному правительству?

– Но… но она же спасает жизни ни в чем не повинных людей… Такая тема не может быть неприемлемой для…

– Вина и невиновность – понятия относительные, Администратор. Эти люди были осуждены по законам своего общества, а правительство, которому оказывает противодействие Паллас Рил, также существует по закону. Быть может, вы возьмете на себя ответственность за действия ее подражателей, которые наверняка найдутся здесь, на Земле?

– Но… но я даже не думал…

– Вот именно. Вы даже не думали. Десять лет прошло с тех пор, как был подавлен Кастовый мятеж, а вы так ничему и не научились. Разве вы забыли, как уязвима наша социальная структура?

Кольберг ничего не забыл – те страшные дни он пережил, запершись в своей квартире в кондоминиуме Дома Гибралтара.

Начало тем событиям положил харизматический Актер из Десятки Лучших, Киль Буркхардт, своей неосторожной проповедью в Надземном мире; он играл жреца Тишалла, бога Смерти, и его призыв к абсолютной свободе, ограниченной лишь персональной ответственностью каждого, который он обращал к крестьянам, разжигая восстание против Баронов-грабителей из Джелед-Каарна, стал лозунгом, под которым вспыхивали мятежи в разных городах Земли. Повстанцы-Трудящиеся выступали сначала против высших каст, затем их гнев обратился и на средние касты, а потом восстание сожрало само себя.

К счастью, Буркхардт погиб во время осады замка одного из ненавистных Баронов, а подразделения быстрого реагирования Социальной полиции вскоре расправились с мятежниками на Земле, и все же Мятеж Низших до сих пор был страшным напоминанием о том, какое воистину гипнотическое воздействие могут оказывать Актеры на свою аудиторию.

– Но… – начал Кольберг, тыльной стороной ладони вытирая пот, каплями стекавший по его верхней губе, – но она же потерпит поражение, понимаете? Ей никак не обойтись без Кейна – совершенно аполитичного Кейна, – который либо спасет ее, либо отомстит за ее смерть.

– Мы тоже так думали. Но как вы объясните вот это?

Студийный логотип исчез с экрана, и на его месте возникло лицо посла Монастырей, увиденное глазами Кейна, а из громкоговорителей раздался его голос: «Тот, кто делает мирную революцию невозможной, сделает кровавую революцию неизбежной».

«О боже! Только не это», – пронеслось в голове у Кольберга.

Логотип вернулся.

– Вот это уже политика, если не сказать больше – призыв к свержению правительства, государственная измена. Вы знаете, кого он тут цитирует.

Кольберг торопливо мотает головой:

– Нет-нет, конечно же нет.

– Вот и хорошо.

Кольберг опускает глаза и видит мокрые пятна на своих штанах там, где только что лежали его ладони. Он сплетает пальцы и так стискивает руки, что становится больно.

– Я… э-э-э… сам смотрел эту сцену вместе с другими первоочередниками, и у меня сложилось впечатление, что Кейн не вкладывал в эти слова никакого политического смысла…

– Вы осознаете, насколько пагубным станет обращение Актера такой популярности и влияния, как Кейн, к политически мотивированному насилию против авторитарного правительства? Что случится, если во внутренних монологах он начнет оправдывать разрушение полицейского государства? Здесь чувствуются отголоски дела Буркхардта; если, глядя на Кейна, кто-то начнет проводить подобные параллели на Земле, это неминуемо приведет к взрыву.