— Мне нужно, чтобы ты наказал одного очень нехорошего человека. Откажешься ли? — спросил я.

Вопрос был с некоторым подвохом. Наши договорённости не подразумевали отказа Кондратия от выполнения даже самых скверных моих заданий. Я об этом обязательно напомнил бы, если только Лапа решил бы проявить своеволие.

— Василий Никитич Татищев? — Кондратий Лапа в очередной раз подтвердил свою догадливость и ум.

— Ты всё понял правильно, — сказал я.

— Будет ли людям, которых я поведу на твои земли, дополнительный прибыток? — спросил Кондратий, заменяя понятие платы за услуги желанием ещё лучше подготовиться к переходу к Миасу.

— Возможно, — сухо ответил я.

Александр Матвеевич Норов пока не пришёл в себя. При нём было найдено только сорок три рубля серебром. Но где-то же должны быть украденные у меня деньги, награда императрицы? Надеюсь, что мой братец не тянул некоторое время за собой тяжелые мешки деньгами, чтобы в какой-то момент их просто бросить в степи? Ну не настолько же он глуп. Предполагаю, что где-то есть схрон, где и будут дожидаться серебряные кругляши, чтобы кто-то — рассчитываю, что всё же я — прибрал их к своим рукам.

Вот только мне ещё нужно решить, стоит ли отдавать две тысячи Кириллову, или же оставить всё как есть и заполучить в своё распоряжение значительную сумму денег.

— Всё ли ты, Кондратий, понял, как и что нужно сказать тем башкирцам, на земли которых ты поедешь? — попросил я, уходя от разговора о моей мести Татищеву.

Так или иначе, но перед отправкой к Миассу Кондратию необходимо пойти ещё в Тобольск, чтобы забрать часть своей общины, прежде всего, женщин. Вот я и рассчитывал на то, что там же, в Тобольске, Лапа и накажет Василия Никитича Татищева.

В браке нас было трое, а я не люблю толпы

Принцесса Диана

Сарское Село (Царское)

24 октября 1734 года

Женщина с волосами золотого отлива, с курносым носиком и с выдающимися женскими формами нежилась в постели. Казалось бы, что жизнь идёт своим чередом, что молодость никуда не делась, желание находиться рядом с мужчиной не покидает Елизавету Петровну, но… И мужчина не совсем тот, с которым хотелось бы быть. И постель была не столь жаркой, как прошлым летом. И вообще что-то не так…

Елизавета Петровна посмотрела на спящего рядом Алексея Григорьевича Разумовского и тяжело вздохнула. Она хотела бы видеть рядом с собой не Лёшку Розума, а Александрашку… Хотя Александра Лукича Норова назвать таким уничижительным именем у Елизаветы Петровны просто язык не повернулся бы.

И это показательно. Она впервые, после разлуки с Шубиным, чувствовала присутствие сильного мужчины. Жаль, что это чувство никогда не возникало в отношении Алексея Разумовского.

Летом… Тогда постель цесаревны жаркой была не от того, что в Царском Селе иногда, между привычными дождями, палило солнце. А от того, сколь огненным и страстным был гвардейский капитан, нынче уже секунд-майор Норов.

— Уф! — последовал очередной тяжёлый вздох Елизаветы Петровны.

Цесаревна приподнялась, поправила подушку и подложила ее под спину, облокачиваясь на спинку кровати. Уже сегодня она собиралась идти к своему духовнику и каяться в новом грехе. Не удержалась… А как же можно удержаться, если Алексея Григорьевича Разумовского цесаревна не отправила куда подальше. Он постоянно перед глазами, напоминает о былой страсти, угольки которой, видимо, не еще теплятся.

И вот — произошло… К слову, уже в третий раз. Уж больно цесаревна была податлива на плотские утехи. И была бы возможность, так она бы и побежала туда, где сейчас служит Норов, чтобы быть вместе с ним, чтобы он её любил так, как это делал, пребывая в Петербурге. Но, нельзя.

— Душа моя, звезда моя, любовь! — проснувшись от тяжёлых и громких вздохов Елизаветы Петровны, Алексей Григорьевич поспешил вновь в атаку, одаривая поцелуями цесаревну.

— Будет тебе, Лёшка! — строго сказала цесаревна, с немалой силой отталкивая от себя Разумовского. — Будет тебе!

Алексей Григорьевич хотел сказать что-то грубое, ведь похмелье его ещё не отпускало, и как только он открыл глаза, последствия вчерашнего перепоя моментально ударили и в голову, и по всему остальному телу. Насилу сдержался, поняв, что грубость сейчас ему уже прощена не будет, как раньше это случалось.

Именно он вчера, когда он изрядно напился, нашёл в себе смелость и решимость заявиться к Елизавете Петровне. И она, вновь томившаяся без мужского внимания, решила… Наверное, даже просто пожалеть Лёшку Розума. Который, впрочем, этот самый разум и потерял, так как осмелился заявиться к цесаревне пьяным и без предварительного согласования.

Елизавета Петровна было поспешила из постели, но поняла, что полностью нагая. Она немного подумала, но решила, что уж кто-кто, а Алексей Григорьевич видел её всяко-разно. Чего в этот раз стесняться?