Уже третий час шло совещание. А если по-честному, то, скорее, Лапа принимал доклады, чем их обсуждал. При всей видимости демократии в общине было явное единоначалие и чёткая вертикаль власти, на вершине которой и располагался Кондратий.

Хозяйственных вопросов было много. Именно они и поднимались в первую очередь, чтобы через два часа всех хозяйственников отправить заниматься делами, а боевиков настроить на серьёзную работу.

Взять в Тобольске Василия Никитича Татищева — вряд ли это равносильно тому, чтобы взять приступом Кремль, в котором будет укрываться московский генерал-губернатор. Но явно недалеко ушло.

Не менее трёх сотен боевых людей. И Кондратий Лапа прекрасно понимал, что его отряд вряд ли дотягивает в своём профессионализме до тех людей, которых отбирал для себя Татищев. Там у него есть и основные офицеры, и беглые солдаты, и немало отличных казаков.

— Мирон, с тебя будет подготовить бочонки с порохом…

Кондратий пока ещё не знал, как именно он будет убивать Татищева. Или не до жиру, быть бы живым. То есть не приходится выбирать способы, а следует учитывать самую вероятность, возможность исполнить волю.

Через два дня, распрощавшись со своими жёнками, отправив почти в полном составе общину к реке Миасс, назначив на случай своей гибели ответственных и заместителя, Кондратий Лапа выдвинулся в сторону дома Василия Никитича Татищева.

Самара

2 ноября 1734 года

А потом пошёл снег. Причём он чередовался с дождём. Ночью снежинки хлопьями валились на землю. Показывалось солнце и своими лучами протестовало против белого цвета. Всё тогда было серым. Снег смешался с грязью. Просматривался где-то коричневатый или даже красный оттенок глины. И ветер…

И как в таких погодных условиях вообще можно передвигаться по местности, где от одного населённого пункта до другого — от пяти дней пути и дольше? Да и вообще пойди-ка угадай, на чём перевозить обоз: брать телеги на колёсах или же сани?

Оказалось, что зимний вариант передвижения всё-таки более предпочтителен, даже если как такового снежного покрова ещё и не существует. Дождь и снег почти не прекращались, поэтому сани просто скользили по глине или размокшей, набрякшей земле.

Лошадки — вот их было очень жалко. Мы не жалели фуража, сытно кормили своих животных. Но та работа, которую они выполняли, пока тянули всё по бездорожью — это было тяжело. Из-за этого и передвижения наши стали почти в два раза медленнее. Приходилось давать в два раза больше отдыха тягловому скоту.

Но добраться до Самары было необходимо. Как говорили знатоки этих мест, если сейчас, пусть и с большим трудом, но всё-таки доехать из Уфы в Самару можно, то недели через две это будет… вдвойне проблематично.

Так я говорю только потому, что не люблю слово «невозможно».

Моей фантазии сперва как-то не хватало, чтобы понять, насколько это будет тяжело, если увеличить проблемы, сейчас имеющие место быть, ещё вдвое. Однако тот же Иван Кириллович Кириллов посоветовал мне прислушаться к людям.

Ну а когда ещё и торговец Мустафа начал дёргать меня, чтобы быстрее выходить, иначе всё пропало и он не доберётся до Москвы и по весне, я выдвинулся в путь.

Письмо от Александра Ивановича Румянцева не подразумевало моего срочного прибытия. Там и вовсе были обтекаемые фразы по поводу того, могу ли я… если у меня будет время… возможность…

У меня есть только два объяснения, более-менее логичных, почему такое письмо прислал Румянцев. Первое: он каким-то образом решил польстить мне, позаискивать передо мной. И тогда выходит, что я могу чего-то не знать. Может быть, по приезде в Петербург я стану генералом, и потому теперь он так расстилается? Вряд ли, конечно.

А вот второе объяснение мне кажется более правдоподобным. Румянцев таким образом не призывает срочно меня к себе, так как ощущает некоторую конкуренцию с моей стороны, а просто его интересовал вопрос государственный. Ведь это я подал проект по усмирению башкир, вернее, по замирению с ними.

Зная историю и то, как развивались события на башкирских землях, я уже могу предположить, где именно я наследил настолько, что изменил ход истории.

Румянцева в этих землях ни в этом, ни в следующем году быть не должно. Удаётся сдерживать информацию и не позволить вырваться новостям о восстании башкир за пределы этих земель. А уже потом был и Румянцев, который попробовал примирить башкирских старшин, и другие деятели. Вот только было уже поздно, и ничего у них так и не получилось.

* * *

Александр Иванович Румянцев пребывал в прекраснейшем расположении духа. Ведь получилось так, что его в срочном порядке вызвали из имения, где он, однако, не отдыхал, а уже отсчитывал дни своей опалы.

Румянцев не мог понять, почему гвардейский секунд-майор упорно называл имя Александра Ивановича как самого вероятного претендента на командование русскими войсками в башкирских землях. Ведь Румянцев не был даже знаком с Александром Лукичом Норовым. Да и вообще казалось, что славные дни государевой службы для Румянцева закончились.