Можно ли это понять и простить?

Понять можно, а вот простить… Вряд ли. Даже если мою судьбу написали задолго до моего рождения, то гнобить и лишать детства до призыва в ряды ведарей не стоило. Можно было хотя бы чуточку даровать того самого, что называется безоблачное счастье.

А теперь… Я должен жалеть царицу? Хм…

— Как всегда холодный и отстраненный…

Она опустила глаза, тяжело вздохнула и в этом жесте было что-то настолько человеческое, что я на мгновение усомнился: а вдруг за этой маской холодного величия все эти годы скрывалась просто женщина? Женщина, которая боялась, ошибалась, может быть, даже раскаивалась…

Но тут же вспомнил её ледяной взгляд, когда я, семилетний, стоял перед ней и едва сдерживал слёзы, а её родные чада за спиной шептались и хихикали. Вспомнил, как она подала отцу заветную бумагу, а тот подписал указ о моём отправлении в ведари — «для пользы державы». А польза державы, как известно, всегда измерялась чужими жизнями.

— Нет, — сказал я твёрдо. — Не выйдет. Вы — царица. Вам положено быть железной. А я… я уже давно не мальчик, которого можно утешить пряником после подзатыльника. Давайте говорить о деле. Или вы звали меня только для того, чтобы я послушал, как вам тяжело?

Она сжала пальцы, и я заметил, как дрогнули её накрашенные губы. Но голос её остался ровным, будто отлитым из того же металла, что и корона.

— Ты прав, — произнесла она. — Жалость — роскошь, которую мы себе позволить не можем. Так что слушай…

И тут я понял, что дело серьёзнее, чем я думал. Потому что, если царица готова отбросить церемонии — значит, действительно в державе большие проблемы.

— Мне нужен ты и твои воины. Нужны для отражения атак, для защиты дворца и столицы!

— Сначала дворец, а потом столица? Только в таком порядке?

— Не юродствуй. Ты знаешь, о чём я говорю, — покачала она головой.

— Знаю. И также понимаю, что все ваши разлюбезные бояре и князья разбежались кто куда. Да что там говорить — из тех, кто учился вместе со мной, осталось меньше десятка в России. Остальных отправили куда подальше. А теперь вы хотите забрать моих воинов? Хотите ослабить последний отряд, который единственный одерживает победы?

— Не ослабить, — резко оборвала она, и в её глазах мелькнула та самая стальная искра, что когда-то заставляла трепетать боярские сборища. — А спасти. Или ты думаешь, твои победы в глухих степях что-то значат, если столица падёт?

Я усмехнулся. Опять этот старый приём — игра на честолюбии, на долге. Как будто я всё ещё тот мальчишка, который готов был лезть в пекло за одобрительный кивок.

— Матушка-царица, — сказал я, нарочито медленно, — мои воины воюют не за столицу. И уж тем более не за ваш дворец. Они воюют за землю, которая их кормит, за людей, которые на ней живут. И если уж на то пошло — они воюют за меня. Потому что я не бросаю их в бессмысленные бойни ради чьих-то амбиций.

Она резко встала, и её тень упала на меня, длинная и холодная, как сама память о её власти.

— Ты забываешься! — голос её зазвенел, как обнажённая шпага. — Я всё ещё могу приказать.

— Можете, — кивнул я. — Но приказы не всегда исполняются. А верите ли вы сами в то, что ваши приказы ещё что-то значат?

Тишина повисла между нами, густая, как пороховой дым после залпа тысячи гаубиц.

И тогда царица сделала то, чего я никак не ожидал.

Она… усмехнулась.

— Хороший ход, — сказала она почти с одобрением. — Значит, не зря когда-то отправили тебя в ведари. Там тебя хотя бы научили думать.

Потом шагнула ближе, и вдруг её голос стал звучать тише:

— Иван Васильевич, вы простите меня! Я последнее время сама не своя и чувствую, что к этому немалые усилия приложили бояре. Чую, что смерть моя скоро придёт и тогда… И тогда не успею назвать главных врагов Отчизны…

Она замолчала, но её тишина звучала громче крика. Я смотрел на неё — на эту женщину, которая когда-то сломала мне жизнь, а теперь стояла передо мной, почти что умоляя…

Царица беспомощно обернулась на зал, в котором мы стояли. Как будто посмотрела на незримых бояр, точащих ножи за её спиной. А эти бородатые черти только и смотрели, как бы вонзить сталь в бок царице и умесить свой жирный зад на царский трон, даже не взирая на то, что она ещё дышит. Я прямо-таки физически ощутил всю темноту и негатив зала для приёмов. Столько здесь было слащавых улыбок и ненависти, скрытой за любезностями и показной вежливостью.

Или же обернулась потому, что опасается прослушки?

— Елена Васильевна, а вы не желаете выйти на балкон? — предложил я. — Сегодня вечером воздух необычайно свеж. Он полезен для здоровья, а то сидите взаперти в четырёх стенах… А между тем прогулки на воздухе рекомендуют все врачи без исключения.

Елена Васильевна с улыбкой кивнула. Она поняла моё предложение. В самом деле — на такую большую территорию сложновато наложить чары Безмолвия, а вот на балконе можно выделить местечко для приватного разговора.