Фёдор Иванович Оболенский, медленно отступив в сторону, не сводил с меня взгляда, в котором читалось холодное любопытство хищника, наблюдающего за добычей.

— Благодарю, Ваше Величество, — сказал я, делая ещё один шаг вперёд. — Но, кажется, вы нездоровы?

Царица слабо улыбнулась.

— Ох, Иван Васильевич… Разве в наше время можно быть здоровым? — голос её звучал тихо, почти шёпотом, и в нём слышалась какая-то странная, неестественная покорность.

Я перевёл взгляд на Оболенского. Он стоял, слегка склонив голову, но в уголках его губ играла та же усмешка.

— Ваше Величество, — начал я твёрже, — вы призвали меня по важному делу. Если вам нездоровится, может, отложим разговор?

— Нет-нет, — она вдруг встрепенулась, словно вспомнив что-то. — Дело не терпит отлагательств. Фёдор Иванович… объясни.

Оболенский плавно выступил вперёд.

— Видите ли, Иван Васильевич, — начал он, растягивая слова, — царица Елена Васильевна, в своём неизменном милосердии, решила даровать прощение некоторым… не совсем благонадёжным подданным. В том числе и тем, кого вы так опрометчиво привели с собой.

Я почувствовал, как у меня похолодело внутри.

— Какое прощение? — спросил я, хотя уже понимал, к чему клонит Оболенский.

— Ну, как же… — он развёл руками. — Вы же сами всегда говорили, что все заслуживают второго шанса. Вот царица и решила… подарить второй шанс! Все пришедшие могут встать под царские флаги, чтобы верой и правдой служить царице! Чтобы доказать, что храбрые сердца бьются в унисон с русским людом! Чтобы повести армии против татарской и литовской силы, чтобы остановить монстров Бездны!

Ермак резко двинулся за моей спиной, но я едва заметным жестом остановил его.

— То есть, — я медленно выдохнул, — вы хотите забрать моих людей? Тех самых, которые за меня готовы любому глаз на одно место натянуть и моргать заставить?

Оболенский улыбнулся.

— Не забрать, Иван Васильевич. Принять под царскую защиту. Ведь вы же не против?

Тишина в зале стала густой, как смола. Я видел, как бледнеет царица, как дрожит её рука, сжимая подлокотник трона. Видел, как напряглись стражники у дверей. Видел, как Ермак незаметно положил руку на свои браслеты.

И тогда я понял, что нас загнали в ловушку.

Но ловушка — это ещё не конец.

— Нет, — сказал я спокойно. — Не против того, чтобы моим людям дали второй шанс.

Оболенский слегка приподнял бровь.

— Очень рад, — прошептал он.

— Но с одним условием, — добавил я.

— Условием? — он замер, словно не веря своим ушам.

— Да, — я сделал шаг вперёд. — Сначала я должен поговорить с царицей. Наедине.

Тишина взорвалась.

— Это невозможно! — резко сказал Оболенский.

Но царица вдруг подняла голову.

— Возможно, — сказала она.

И в её глазах, на мгновение, мелькнуло что-то знакомое.

Что-то похожее на стальную решимость. Оболенский открыл было рот для возражения, но под царским взглядом поклонился и направился в сторону дверей. Проходя мимо меня, он даже не удостоил взглядом третьего царского сына.

Я усмехнулся и кивнул своим людям:

— Подождите меня за дверью. Проследите, чтобы ни одно лохматое княжеское ухо не прислонилось к замочной скважине.

— Не переживайте, Ваше Высочество, не успеет это ухо двери коснуться, как тут же на пол шлёпнется, — подмигнул Ермак.

Оболенский побледнел, но ничего не сказал. Продолжил свой путь за дверь. Следом за ним двинулись и мои люди. Марфа Васильевна взглянула на меня, но я лишь подмигнул в ответ, мол, всё будет хорошо.

После того, как дверь закрылась, я повернулся к царице:

— Вот мы и остались одни. О чём же вы хотели поговорить, Елена Васильевна?

— Лучше называй меня просто «мама», — со вздохом произнесла царица.

— Матушка-царица, я назову вас так, как вам будет угодно, — хмыкнул я в ответ. — Только будет ли от этого толк? Если мы оставим в стороне славословия и пустые рассуждения о судьбах мира, то я вас хоть богиней готов называть. Давайте ближе к делу?

Царица вздохнула. Она посмотрела на меня такими усталыми глазами, что мне на миг даже стало стыдно. Всего лишь на миг.

Дальше я взглянул на всё трезвым взглядом. Мог ли я её жалеть? После всего того, что было в детстве, после тонн унижений, ехидства и подколок, лишь бы показать меня в невыгодном свете по сравнению со своими детьми? После того, как меня отдали в ведари просто потому, что я был другаком, третьим сыном?