Исайя. Он не хотел меня. Он хотел брата, который умер.

Я выдохнул дым в ночной воздух и, блядь, возненавидел себя, когда посмотрел в окно. Я пожалел, что не сделал этого. Я пожалел, что не повернулся к бару, как и намеревался. Моя грудь уже была чертовски расколота надвое, болела так чертовски сильно, что я едва мог дышать. Но, увидев Мэдди на кровати, держащую руку моего брата у живота... и она плакала. Мэдди, самая сильная женщина, которую я знал, она тоже распадалась на части.

Я передвинул ноги, умудрившись сделать это примерно в футе, прежде чем моя голова уперлась в древесину хижины. Вся гребаная энергия из моего тела улетучилась. Мои ноги подкосились, и я рухнул на колени. Я проигнорировал крики своей кожи от моих лоскутных швов и укусов змей. Я не мог стоять. Я не мог встать на ноги и дойти до гребаного бара. У меня ничего не осталось. Я был гребано тонущим во всем дерьме в моей голове — Пламя распадалось на части, Пламя скользило во тьму, из которой, я сомневался, он сможет вернуться, мои слова ему, которые разрушили всю любовь, которую он мог испытывать ко мне, Мэдди плакала на кровати, его ребенок в ее животе, и вероятность того, что он никогда больше не будет тем Пламенем, которого мы все знали и любили.

Я не мог их сдержать. Ничто не могло остановить слёзы, текущие по моему лицу. Даже сам Бог не мог остановить рыдания, которые вырывались, словно демоны, из моего горла. Мои руки ударились о землю. Мой зажжённый дым был раздавлен моей ладонью. А затем, словно прорвало плотину, каждая ебаная вещь в моей дерьмовой жизни хлынула вперёд, дерьмо, о котором никто не знал. Дерьмо, в котором я не признался ни одному живому человеку — мой папа хлестал меня своим ремнём, заставлял меня встать на колени, засовывал свой вялый член мне в рот, бил по голове, когда у него не получалось возбудиться. Я покачал головой, но воспоминания превратились в приливную волну, ничто не могло их остановить — подвал, папа пытался протолкнуться внутрь меня, а когда не мог, нападал на меня другими унизительными способами.

Мое горло саднило от слез и тяжелого дыхания. «Нет!» — прошипел я, увидев веревку, свисающую с дерева. Я ударился головой. «Нет!» — умолял я в ночь. «Не показывай мне ее». Может, Флейм был прав, может, в моей крови действительно были демоны, может, я разделял его пламя. Потому что, несмотря на мои мольбы к Богу или кому-либо, кто меня слушал, я видел ее. Я чувствовал, как иду к дереву, моя мама качается на петле на шее. Ушла. Ушла, мать твою. Больше не в силах терпеть дерьмо моего папы. Считая смерть от ее собственной руки предпочтительнее, чем

провести еще один день с ним. Вот что сделал этот ублюдок. Он уничтожал своих жен всеми способами, пока они не смогли больше справляться с жизнью, не могли даже, черт возьми, остаться ради своих детей. Я стиснул зубы, пытаясь остановить неконтролируемые слезы и рыдания, льющиеся из моего рта. Но это было слишком. Все это дерьмо было слишком, черт возьми!

Я протянул руку к стене хижины, пытаясь подняться. Но затем я увидел Слэша. Он был на деревьях, наблюдая, всегда чертовски наблюдая за мной. Я видел, как Диего двинулся за ним, Слэш упал на землю, когда Диего выстрелил, и он получил пулю за меня. Его глаза застыли от смерти. Затем я увидел Флейма, привязанного к дереву, настолько ебанутого, что он даже не узнал свою собственную жену. И Мэдди, прямо сейчас, плачущую рядом с Флеймом, который, возможно, никогда не вернется к ней и их нерожденному ребенку.

Я не мог этого сделать. У меня не осталось ничего внутри, чтобы отдать. Был чёрт побери весь свет, просто чёрная дыра, которая уничтожила любую радость или счастье, которые я мог бы попробовать. Видимо, это не было в моих картах — счастье. Ни в одной гребаной части моей жизни радость и счастье не могли остаться, не будучи стертыми тьмой и болью.

Свет внезапно залил поляну, где находились домики. Я услышал, как заглох двигатель грузовика и отчетливый звук голосов АК и Фиби. Саффи тоже была там, молча идя за своей мамой. Я не мог ее видеть, но я думал о ее светлых волосах, ее идеальном чертовом лице и ее глазах, которые видели слишком много каждый раз, когда она смотрела на меня. Как будто она была единственным человеком, который нашел скрытый вход в мой разум, в то, что осталось от моего испорченного сердца.

Но я не потащу ее за собой. Я видел эту сучку в клетке в своем сознании и мне стало дурно. Я знал, что у Саффи была похожая жизнь. Мысль о том, что кто-то сделает с ней такое, заставляла меня резать глотки и вырывать сердца. Она была хороша. Как, по мнению Флейма, Исайя был хорош. Сапфира Дейес была чистой добротой. Она не принадлежала этому гребаному миру. Она должна была жить с богинями в Греции, о которых нам рассказывали в школе. Черт, она была похожа на половину гребаных фресок, которые раньше были нарисованы на стенах нашего клуба, пока он не сгорел. Единственной оставшейся стеной была стена Аида и его жены. Та, на которую Стикс смотрел после пожара бесконечные минуты, подписывая «нафиг все», дыша, словно от облегчения.

«Эш?» — позвал меня АК. Я вытер лицо и заставил себя подняться на ноги. «Эш?» — казалось, его голос доносился изнутри хижины. Заставляя свои чертовски онемевшие конечности двигаться, я побежал в лес. Я бежал, пока не наткнулся на тропу, которая вывела меня к амбару, который Стикс и Палачи использовали для пыток наших врагов в прошлом. Прямо сейчас это был наш временный бар.

Блядь, мне нужно выпить. Мне было насрать, если Стикс больше никогда не захочет меня в качестве потенциального клиента, мне все равно нужно было выпить, мать его. Остановившись у дерева, я вытер лицо и отгородился от всего дерьма, что пыталось завладеть остатками здравомыслия. Закурив еще раз, я пошел в амбар и распахнул дверь. Когда я вошел, это чертово место затихло.