Паренек явно растерялся. Откашлявшись, начал говорить, выдавливая каждое слово:

— Я… Митька… На станции помощник я… У станции, недалече… Случилось. Грохнуло. Дохтура с мотоциклетом убили. Урядник становой пошел проверить, говорит там Иван Палыч, доктор из Зарного. Становой его знает — читал в газете, да и на приеме был. С ружья стреляли, в прорубь он… с мотоциклетом… Охотники, наверно, случайно… — и вдруг задумавшись, произнес вслух: — Хотя, какая там охота? Никогда там не ходили.

— Вот так дела! Убили… — выдохнул Гробовский, явно обескураженный такой неожиданной новостью. И махнул Лаврентьеву. — Хватит рассиживаться. Поехали, выясним всё. Митька, с нами поедешь, дорогу покажешь. Живо.

Взяли фаэтон, рванули к станции. Всю дорогу молчали и лишь Митька, явно нервничающий в такой компании, все откашливался, словно намереваясь что-то сказать важное, но так и не говоря.

У станции, в низине, всегда было холодно. Местные говорили, что именно здесь зима пережидает лето, спрятавшись под корягами у крутояра. Поэтому в любое время тут морозило. А уж к осени и вовсе начинало подмерзать по настоящему. Текла река — скорее даже речушка, мелкая, — Стыльня, медленно, лениво. По краям холод уже успел прихватить ее льдом.

— Ишь ты, холодно то как! — передернул плечами Лаврентьев, спрыгивая с фаэтона.

Ветер сразу же принялся студить спины подъехавших.

У реки толпились зеваки — бабы в платках, мужики в тулупах, мальчишки шмыгали под ногами. И все по мышиному перешёптывались.

— Вроде дохтур, говорят…

— С ружья, в спину…

— Мотоциклет точно его, Палычев…

Само тело уже достали из воды и оно лежала на берегу, правда лицом вниз.

— Вот ведь черт… — совсем тихо произнес Гробовский.

Кто-то крестился, кто-то тыкал пальцем в лёд. Лаврентьев шагнул вперёд. Толпа расступилась, бабы заохали, мальчишки притихли, и пристав, нахмурившись, склонился над телом.

Человек в пальто, тёмном, лежал ничком на льду, поэтому лица видно не было, кровь, алая, растекалась по снегу. В спине зияла дыра.

— Картечью? — спросил Гробовский.

— Похоже на нее. Близко били. В засаде что ли сидели?

Лаврентьев огляделся. Рядом, наполовину в проруби, блестел мотоцикл — «Дукс», с зацепами на шинах. Гробовский подошел, замер. Его бледное как снег лицо дрогнуло и он севшим голосом прошептал:

— Как у Ивана Палыча… Точь-в-точь…

Достал из внутреннего кармана портсигар, закурил. Шагнул ближе к трупу.

— Вот ведь, черти их раздери! — выругался он, глубоко затягиваясь.

Лаврентьев повернулся к Гробовскому, растеряно спросил:

— Неужели… в самом деле убили доктора?

Вопрос повис в воздухе. Лаврентьеву никто не ответил и он повторил:

— Петр Николаевич, нежели Петрова того…

Гробовский вдруг вспыхнул, стиснул зубы. Он, словно злясь на себя, на свою нерешительность, что позволила поверить в смерть друга, рванул к телу. Толпа ахнула, бабы заохали, но поручик, не глядя на них, склонился и, сжав края пальто, резко перевернул тело. Лицо, белое, как присыпанное мукой, с застывшими немигающими глазами, смотрело в небо. Это был не Иван Палыч.

Гробовский, отшатнувшись, выдохнул:

— Не он…

Лаврентьев, словно не веря спутнику, вгляделся в лицо и с ноткой радости, повторил:

— И в самом деле не он!

Потом злобно зыркнул на Митьку.

— Ты это чего тут… дезинформацию разносишь?

Тот лишь пожал плечами.

— Неужели не видишь, что это не доктор? — продолжил строжиться Лаврентьев.

— А кто? — пискнул Митька.

Лаврентьева этот вопрос застал врасплох, нахмурившись, он опустился на колено, осторожно ощупали карманы пальто. Из внутреннего вытащил размокшую бумагу, сложенную в двое.

Аккуратно развернув, пристав поднёс его к глазам, подслеповато прочитал:

— «Билет участника испытательного пробега до Москвы, выдан господину Степану Григорьевичу Воронову, механику товарищества „Нобель и Ко“».

Гробовский переглянулся с Лаврентьевым.

— Испытателя грохнули, — произнес Митька.

— Понимаешь, что это значит? — шепнул Гробовский своему спутнику.

Тот кивнул, и еще тише ответил:

— Кто-то хочет убить нашего доктора.

Фаэтон стремительно въехал в село не хуже гоночного болида. Вздымая снег, остановился у больницы. Лаврентьев спрыгнул первым, следом, запахнув шинель — Гробовский. Их сапоги гулко застучали по крыльцу. Дверь распахнулась, и они, словно вихрь, ворвались в смотровую.

— Иван Палыч! — громоподобно крикнул Гробовский.

— Доктор! — в тон ему рявкнул Лаврентьев.

— Вы чего, господа, словно на пожар?! Что стряслось? — испугалась Аглая, отскочив к стене, чтобы внезапные гости ненароком не задавили ее.