Шрифт:
Вельяминов-Небожин, заметив его движение, прищурился, глаза сверкнули злостью.
— Духи не терпят сомнений! — рявкнул он, вставая. Переигрывая, он воздел руки выше, голос задрожал: — Полковник, говори громче! Назови врага, что тебя сгубил!
Он закатил глаза, перстни звякнули, трость со змеёй упала на пол. Гости ахнули.
«Ну и актёр! Станиславский бы поверил!»
Но тут Вельяминов-Небожин замер, лицо исказилось. Он схватился за сердце, хрипло выдохнув:
— Духи… они… — и рухнул на пол, задев стол.
Закричала вдова, сочтя это происками потусторонних сил, гости повскакивали с мест.
— Евграф Порфирьевич! — вскрикнула Антонина. — Духи завладели им! Убили его!
Иван Павлович рванулся к медиуму.
— Жив, но пульс слабый… — пробормотал доктор.
— Сердце, — выдохнул верховный адепт ордена Лунного Света, доставая из внутреннего кармана жилетки пузырек с пилюлями — не волшебными, обычными, сердечными. — Работа нервная.
Он вытряс две таблетки и, запрокинув голову, проглотил их.
— Еще какая нервная! — улыбнулся Иван Павлович.
— Духи, они силу тянут… Общение с иным миром не каждому дано! — Его рыбьи глаза уставились на гостей, ища сочувствия.
— Чушь собачья! — буркнул Иван Павлович, резко вставая. Внутри вдруг все забурлило от злости. — Шарлатанство! Таблетки от сердца, духи… Тьфу! Антонина Аркадьевна, я ухожу. — Он оттолкнул стул и, не глядя на ошеломлённые лица, двинулся к выходу.
В коридоре его догнала Антонина.
— Иван Палыч, постойте! — Она схватила его за локоть. — Зачем так? Евграф Порфирьевич — медиум известный, сам граф Толстой к нему хаживал! А вы…
— А я, пожалуй, откажусь от такого удовольствия.
— Иван Палыч…
— Антонина Аркадьевна, хватит! Шарлатанство это. Сплошное надувательство. Неужели вы не видите? Или хотите быть обманутой? Простите, но я… в Зарное возвращаюсь. Петербург утомил. Слишком утомил. Прощайте.
Коротко кивнув, он вышел на улицу. Поймал извозчика, сел в карету. Кучер щёлкнул вожжами, и колёса застучали по булыжникам. Дома доктор быстро собрал вещи и направился на вокзал. Нагостился, пора возвращаться домой.
На Николаевском вокзале гудела толпа: солдаты, купцы, бабы с корзинами. Иван Палыч стоял у перрона, пар от дыхания клубился в морозном воздухе. Петербург остался позади. Хватит. Славы хлебнул — и достаточно. Пора в Зарное. Аглая, небось, пирожки печёт, Анна ждёт — не дождется. Вот там и место ему.
Вдали раздался густой гудок, поезд, пыхтя, подкатил к перрону. Пассажиры хлынули из вагонов.
Вдруг в толпе, мелькнула знакомая шинель.
Гробовский!
Показалось? Да нет же, он! Точно он!
— Алексей Николаич? — ахнул Иван Палыч. — Ты ли это? Вот так встреча! Ты как здесь оказался? Какими судьбами? По службе что ли? А чего не предупредил?
— Иван Палыч, а ты что же, меня встречаешь? — растерялся Гробовский, явно не ожидая увидеть тут доктора. — Я же никому не говорил… инкогнито тут. Ты же вроде должен только через два дня ехать назад?
— Должен, — кивнул доктор. — да вот решил сейчас. Устал.
— Как же хорошо, что встретились, не разминулись.
— По делу что ли?
— По делу, — сурово кивнул Гробовский. — И дело это тебя касается.
— Что случилось?
— Отойдем в сторонку, Иван Палыч.
Они отошли к лавочке, на которой сидела бабушка — продавала калачи.
— Ситуация одна приключилась, — произнес Гробовский.
— Какая?
— Нехорошая, — после долгой паузы ответил Алексей Николаевич. — Нехорошая и непонятная. И непонятного в ней одно — как такое вообще могло случится!
— Да что произошло?! Загадками какими-то говоришь, Алексей Николаевич, ей-богу!
Гробовский посмотрел доктору прямо в глаза и севшим голосом ответил:
— Сильвестр сбежал…
Глава 16
Они возвращались вместе, в одном купе. Почти сразу же Гробовский рассказал подробности о том, как сбежал Сильвестр.
— Представляешь — убил конвоира! И на стене — в тюрьме же — кровью написал: «Найду!» Понимаешь, Иван Палыч, я думаю, это он тебе угрожает!
— Да полноте! — нервно рассмеялся доктор. — Почему же мне-то? Может — вам?