— Роуин, — выпалила она. — Роуин. Мои воспоминания. Энчантра. Нокс. О, чёрт…

— Что? — Салем застыл, уставившись на неё.

— Лекарство, Салем! Лекарство! Я должна сказать Роуину. Я должна сказать Грейву. Нокс стёр у меня память о нём, но, должно быть, магия короля вернула её, — пробормотала она, будто сама себе.

Салем смотрел на неё так, будто она окончательно сошла с ума. И, возможно, так и было.

Но когда Женевьева встретилась с его тревожным взглядом, в памяти всплыла ещё одна деталь. Имя, которым она раньше его звала.

Женевьева отмахнулась от этого прозрения. Этот разговор им ещё только предстоял.

— Виви? Салем? — послышался сонный голос Офелии с верхней ступени.

— Иди обратно в кроватку, ангел, — мягко сказал Салем. — У твоей сестры, похоже, прозрение. Я разберусь.

— Салем, — осторожно произнесла Женевьева. — Я должна идти. Пожалуйста.

Он вздохнул.

— Только смотри, в этот раз не возвращайся домой замужем за очередным незнакомцем или полуживой.

Женевьева выскочила в тёплую ночную темноту.

К тому моменту, когда она добралась до газовых фонарей на набережной, она выглядела, мягко говоря, как потрёпанный призрак. Измотанная, вся в пыли, с ноющими мышцами. Она понятия не имела, что вообще думала.

— Это безумие, — прошептала она, пытаясь отдышаться, грудь судорожно вздымалась. — Почему он вообще должен быть здесь?

Она огляделась. Ни души.

— Мне стоит вернуться, — пробормотала она. — Это всё…

Её слова оборвались, когда из тени вдруг вырвалась фигура, окружённая клубами чёрного дыма.

— Привет, неприятность.

Женевьева застыла, встретившись с его янтарным взглядом. И всхлипнула.

Стоило Роуину заметить узнавание в её глазах, как он метнулся к ней и заключил в такие объятия, что она едва могла дышать.

— Ты вернулась ко мне, — прохрипел он. — Когда я увидел тебя пару недель назад, и ты не надела кольцо, я думал…

— Мне просто нужно было время, — прошептала она, слёзы наворачивались на глаза. — Просто немного времени. Но я всё вспомнила. Я помню. Роуин.

Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо, на слёзы, бегущие по щекам.

— Я провёл века в этом доме, в этой чёртовой игре… и всё равно последние пару месяцев были самыми длинными в моей жизни.

Он поцеловал её. Жадно, с отчаянием, зарывшись пальцами в её волосы, показывая, как сильно скучал. Когда он отстранился, она едва держалась на ногах.

— Как долго ты ждал здесь? — прошептала она.

— С того самого дня, как мы вернули тебя домой, — ответил он. — Прятался в тени, ждал, пока ты меня найдёшь.

— Как ты мог? Как ты мог отдать своё бессмертие ради меня? — прошептала она. — О чём ты только думал?

Он резко выпрямился, шокированный. — Ты это видела?

— Я видела всё, — сказала она. — Не верится, что я тогда не узнала тебя, в Квотере. Ненавижу думать, что ты…

— Был опустошён, — признал он. — Офелия предупредила меня, что ты всё ещё ничего не помнишь. Но даже это не подготовило меня к тому, как ты посмотрела на меня — и в твоих глазах не было… ничего.

— Это неправда, — покачала она головой. — Даже не помня ничего, я тянулась к тебе. Мы могли быть врагами, или мужем и женой, или просто переспать… но никогда — никем, Роуингтон Сильвер.

Он ослепительно улыбнулся.

— До тебя я собирался провести вечность в самых тёмных уголках Ада. Но я бы с куда большим удовольствием прожил одну смертную жизнь в твоём свете. Или хотя бы столько, сколько ты захочешь меня терпеть. — Он склонил лоб к её лбу. — И знай: я бы ждал тебя здесь вечно, если бы потребовалось. Стоял бы на этом месте, пока не перестал бы различать собственную душу среди теней. Пока ты не вернулась ко мне своим светом.

Она улыбнулась.

— Я знаю. — Правда.

— Это значит… теперь всё по-настоящему? С обязательствами?

— Столько, сколько ты захочешь, мистер Сильвер. Можешь завязать узел потуже, — подмигнула она.

Она одарила его лукавой усмешкой.

— Хотя… я рассчитывала, что связывать будешь как раз ты.

— О, непослушная, — усмехнулся он. — Нас ждёт много весёлого.

Эпилог. СВЕТ

Женевьева обожала Луизиану на рубеже весны и лета. Цветущие магнолии, яркие наряды, последние варки раков. Особенно ей нравилось, что температура ещё не достигала адской сотни по Фаренгейту — можно было спокойно гулять, не опасаясь, что волосы тут же превратятся в пушистый беспорядок.