Пробурчав неопределённое «хм-м», я тянусь к салату. Банкет явно не на скорую руку — судя по тому, что на меню есть оливье.

— Морс налить кому-нибудь? — мама обводит глазами стол. — Вишнёвый.

— Я буду, — подаёт голос Макар.

После того как мама наполняет стаканы, гости оживляются. Наталья рассказывает, как рада новым соседям, ибо до нас тут жили совсем непутёвые люди, да и попросту алкаши, а Макар, залпом проглотив морс, выразительно откашливается и устремляет свой телячий взгляд на меня.

— Вы из столицы приехали, да? Я был там как-то. Не сказать, чтобы сильно впечатлился. Кроме метро, всё почти как у нас, только цены дороже.

Скрипнув зубами, я утыкаюсь взглядом в тарелку. Если он начнёт разглагольствовать про дешёвое мясо, я взорвусь.

— А я о чём говорю! — весело подхватывает мама. — В столице пока от одного конца города до другого доедешь, день пройдёт. А наш город небольшой, но уютный. Здесь до всего рукой подать.

Невидимый предохранитель внутри меня щёлкает, на глаза падает чёрная пелена. Я словно зритель на низкопробном спектакле, где актёры не только не знакомы с понятием актёрского мастерства, но и плохо выучили роли.

Со звоном отшвырнув вилку, вскакиваю.

— Уютный?!!! Да здесь на весь город два сраных кафе, маршрутка ходит раз в сорок минут, а в подъездах воняет мочой и плесенью!!!

Лицо соседки ошарашенно вытягивается. Что происходит с маминым — я не вижу, потому что, едва не опрокинув хлипкий раскладной стол, со всех ног несусь в прихожую. Мне нужно уйти. Наплевать куда.

— Лия просто очень устает в последнее время, — доносится до меня извиняющийся голос мамы. — Не стоит на неё обижаться…

— Можете обижаться до конца жизни! — бормочу я, оглушительно шарахнув дверью.

Ступеньки одна за другой мелькают под ногами, с каждой секундой становясь всё размытее. Грудь рвут беспомощность и отчаяние. Не могу больше притворяться… Не могу… Мне здесь всё отвратительно… И подъезды, и оливье.

Выскочив из подъезда, я как вкопанная останавливаюсь на крыльце и жадно хватаю ртом ледяной ветер. Остывшие слёзы царапают глаза.

Ещё никогда в жизни я не ощущала себя настолько потерянной и несчастной — безвольной заложницей собственного выбора. Не уверена, что решилась бы на отъезд, заранее зная, насколько всё будет плохо. Я хотела поддержать маму, а в итоге убиваю себя.

Существует ли грань между жертвенностью и великодушием? Между эгоизмом и стремлением к счастью? Как уметь их вовремя отличить? И где взять смелость, чтобы выбрать правильное?

Выпустив изо рта протяжный всхлип, я безвольно опускаюсь на лавку. Боковым зрением улавливаю очертания спортивного седана — совсем непривычного в здешних местах, но головы в его сторону не поворачиваю.

На улице чертовски холодно, а я не взяла ни шапку, ни перчатки, а это означает, что мне скоро придётся вернуться обратно. При мысли об этом внутри всё панически сжимается. Может, дойти до ближайшей станции, сесть на первый попавшийся поезд и…

Притуплённый отчаянием слух ловит звук шагов, а новый порыв ветра доносит до меня до боли знакомый запах: лаванды, пряностей и чего-то неповторимого, чем пах только он.

Левая половина груди разбухает, мешая лёгким выполнять свою функцию. Резко повернувшись, я впиваюсь взглядом в темноту, попутно напоминая себе, что шаги и запахи — это не более чем подлая иллюзия и Леона здесь просто не может быть.

Поворачиваю голову — и замираю, потому что и тёмно-синий силуэт, и походка слишком сильно напоминают его.

— Ты решила выйти, чтобы облегчить мне поиски? — раздаётся сипловатый, чуть насмешливый голос, который тоже слишком сильно напоминает о нём. — Я вокруг этого дома уже полчаса слоняюсь.

Из темноты проступает лицо, идентичное лицу Леона, и лишь тогда я понимаю, что это вовсе не игра воображения и не чей-то розыгрыш: второго такого красивого лица в мире просто нет.

Остатки моей фальшивой стойкости обломками осыпаются под ноги. Вскочив с лавки, я с размаху повисаю у него на шее и, уткнувшись в воротник куртки, начинаю истерично рыдать.

Леон

Тепло её дыхания ощутимо даже через куртку. Я запускаю ладонь в волосы Лии и с жадностью вдыхаю её запах: шампуня и чего-то близкого, по-настоящему родного. Кажется, будто я знал и любил этот запах с рождения, но потом по странному стечению обстоятельств забыл, чтобы снова о нём вспомнить с её появлением.

Всхлипнув, Лия прижимается ко мне плотнее, дышит часто и глубоко. В порыве чувств я обнимаю её крепче, глажу, целую в голову, висок, скулу — везде, где могу дотянуться. Грудь распирает, будто лёгким вдруг стало в ней тесно.