Я смотрю на его кисти с множественными воронками ран, из которых до сих пор сочится кровь, на бурые пятна на футболке. Внутри зреет что-то очень сильное и большое, гораздо более глубокое в сравнении с тем, что я чувствовала к Леону ещё вчера. Признательность, восхищение, нежность, безусловная преданность, уважение… Концентрация самых чистых чувств, среди которых больше нет места мелочности, ревности или обиде.

— Спасибо тебе за всё, — тихо выговариваю я. — Если ангелы-хранители существуют, то мне достался самый лучший.

Вместо ответа Леон касается моей ладони — очень коротко и быстро, но и этого достаточно, чтобы грудь щедро обдало теплом.

Голубоватый свет фар вспарывает мрачную темноту ночи, и «Порше», грозно фыркнув, уносит нас от этого проклятого места.

С выездом на трассу внутри наконец становится тихо. Музыка играет ровно так, как нужно: её размеренный ритм едва различим в повисшей тишине. Плечо Леона находится всего в десятке сантиметров от моего, и я то и дело чувствую на себе его взгляд — хмурый и обеспокоенный.

— Я не хочу ехать в дом, — негромко произносит он, словно расслышав мою невысказанную просьбу.

— Я и не настаиваю.

— У отца в городе есть квартира. Если ты не против — поедем туда.

Я молча киваю. Волнение шевелится под рёбрами, но очень вяло, притуплённое переизбытком эмоций. Леон всегда знает, как лучше, и сейчас мне особенно нравится ему верить. Не знаю, что будет завтра — а что-то мне подсказывает, что завтра будет непросто, — но сейчас хочется расслабиться и плыть по течению, с доверием наблюдая, куда оно нас занесёт.

Дорога, прямая и монотонная, словно чистый лист бумаги, убаюкивает. За окном густыми, тягучими хлопьями плывёт туман, и прорезавшийся сквозь него янтарный свет фонарей становится для меня неожиданностью. Оторвавшись от спинки кресла, я кручу головой по сторонам. Я что, уснула?

Перед нами дом в четыре этажа, окна в пол, дорогие стеклянные балконы. Слева — по-ноябрьски облезлый мини-парк, отрезанный от остального мира кованой решёткой, впереди — ворота подземной парковки.

— Приехали, — поясняет Леон, глуша двигатель.

Поплотнее запахнув пальто, я смотрю, как он обходит машину и открывает для меня дверь.

Без слов обхватив протянутую руку, я опускаю ноги на асфальт и следую за ним к подъезду, затем — к лифту. В кабине молча стоим плечом к плечу, следя за сменяющимися цифрами на табло: нам нужен четвёртый этаж.

Квартира встречает запахом дорогой мебели и застоявшимся воздухом — хозяева определённо бывают здесь нечасто. Щёлкнув выключателем, Леон скидывает обувь, и я следую его примеру.

— Ты, наверное, хочешь в душ, — его взгляд мельком задевает мои разодранные колготки. — Я найду тебе что-нибудь из вещей.

Я киваю, отмечая, что в кончиках пальцев зудит волнительная вибрация. Стресс стрессом, а волнение от нахождения с ним рядом до конца никуда не ушло.

— А ванная… — я смотрю на него вопросительно, — …где?

— Слева по коридору, — Леон указывает на стену в обрамлении багета. — В ящике найдёшь полотенца и халат.

В нерешительности перекатившись на пятках, я бормочу: «Спасибо». С каждой секундой напряжение в груди растёт.

— В квартире две спальни, — Леон запускает руки в карманы и хмурится, будто недоволен тем, что сразу не ввёл меня в курс дел. — Просто чтобы ты ни о чём не думала.

Уединение и горячий душ настойчиво оживляют воспоминания: руки, похотливо шарящие по моему телу, тяжесть, которую не скинуть, гнусавый голос, глухой к моим слезам и мольбам.

Подавив поступивший всхлип, я лихорадочно намыливаю плечи, живот, ноги, в попытке смыть унижение, через которое мне пришлось пройти.

Беспомощность — самое ненавистное мне чувство: парализующее, лишающее воли, уничтожающее достоинство. Надеюсь, что Морозов, лёжа на полу и пуская пузыри крови, испытал его тоже.

Чтобы забыться, я разглядываю надписи на пузырьках с шампунями: открываю несколько, подношу к лицу и вдумчиво нюхаю. Не хочу выносить страх и ненависть за пределы этой душевой кабины.

Перепробовав всё, подставляю голову под воду и наблюдаю, как пена убегает в слив вместе с отрезком сегодняшнего вечера, в котором пьяный отморозок едва меня не изнасиловал.

Помогает. Напряжение покидает плечи, в животе перестаёт противно ныть. Я делаю глубокий вдох, впитывая влажный запах ванили и миндаля, и выдыхаю, выпуская из груди остатки паники. Всё позади. Я в безопасности. Леон рядом. Всё будет хорошо.