Но к лифту я не иду. Бегу к лестнице.

Ступени скачут перед глазами, лёгкие жжёт до тошноты. Не из-за усталости от нескончаемой гонки, а из-за панического страха не успеть.

Сколько времени прошло с того момента, как Лия покинула вечеринку? Когда он успел к ней подняться? Если бы речь шла о ком-то другом… Но речь идёт об отбитом мудаке, которому неведомы границы дозволенного. Для Дениса любой самый отвязный поступок сходил с рук благодаря протекции отца. Поэтому он даже не понимает, когда и по какой причине должен остановиться.

Мой взгляд чертит линию по нескончаемой стене коридора. Девятнадцатый номер… двадцать первый… двадцать третий… двадцать пятый…

Впечатав пластиковый прямоугольник в замок, я толкаю дверь так, что она с размаху ударяется в стену.

На долю секунды в голове мелькает мысль, что Лия может спать, а я своим появлением разбужу её и напугаю… Но только на долю секунды… Открывшееся зрелище не даёт шанса ошибиться.

Если бы я не знал наверняка, что Лия находится в этом номере, я бы её сразу не узнал.

Её бледное, как мел, залитое слезами лицо сковано ужасом и безысходностью, подбородок и губы трясутся.

Прижавшись к стене, она держит в вытянутых руках вазу с обломанными краями, пытаясь защититься от него.

Платье задрано до пояса, спущенные колготки разодраны в нескольких местах. Белья нет.

Напротив неё — он, в рубашке и трусах, оттянутых стояком. Кровь на его виске — последнее, что я замечаю.

Перед глазами опускается кровавая пелена, бешеный бит в голове выключается, исчезают любые мысли.

Самое страшное, что только я мог себе представить, поднимаясь сюда, — реальность оказалась ещё кошмарнее.

Ярость, оказывается, имеет цвет. Жгуче-красный. Багровая пелена затягивает собой всё вокруг, оставляя в фокусе лишь его уродливый силуэт.

Убить. И это не мысль — мыслей нет. Убить — это инстинкт, потребность.

Я больше не владею телом — сейчас оно владеет мной, выполняя диктуемую программу: уничтожить, сломать, отомстить, наказать, размазать. Убить, убить.

Я с разбега врезаюсь в полуголую тушу, но боли столкновения не ощущаю. Рецепторы слишком поражены яростью, чтобы чувствовать лишнее.

Насильник отлетает в сторону, с грохотом врезаясь в кресло, его голова бьётся о паркет с глухим, надтреснутым звуком. В следующую секунду я уже сижу на нём.

Первый удар — в челюсть. Хруст крошащихся зубов падает в топку ярости, но не глушит её, а разжигает сильнее.

Второй удар — под скулу, чтобы наверняка сломать кость. Третий — в переносицу.

Влажное тепло струится по костяшкам пальцев, стекает к локтям.

Морозов беззвучно открывает и закрывает рот… Наверняка стонет, но я не слышу. В голове звучит лишь собственный голос, требовательно повторяющий: убить, убить.

За то, что взял ключ. За то, что посчитал, что ему можно.

За то, что тронул её.

За то, что её слёзы и испуг не помешали ему возбудиться.

За то, что он совершил самое мерзкое, что возможно сделать по отношению к женщине.

Он выставляет руки в попытке закрыться. Я сбиваю их локтем и бью снова.

Его лицо — месиво из сломанных костей, вспоротой кожи и крови, но это не позволяет остановиться.

— Сука… — собственный голос кажется чужим и неузнаваемым. — Уёбок… Тварь… Сдохни, сука, сдохни…

Острый металлический запах мешает видеть и дышать. Я молочу его почти вслепую.

Барабанные перепонки чуть приоткрываются: откуда-то издалека слышны сдавленные хрипы и звук моего имени.

Кажется, меня зовёт Лия… Но я пока не могу. Уничтожить, убить…

Стерев локтем красные подтёки с глаз, я хрустко вбиваю кулак в правую скулу.

Кожа лопается, между пальцами горячо хлюпает…

Всё равно мало… Этого недостаточно…

Я хватаю ворот рубашки и впечатываю ублюдка затылком в пол… Ещё раз и ещё…

Никогда, ни разу в жизни я никого так не презирал.

Перед глазами стоит её затравленное лицо с подтёками слёз… Ненавижу… Тварь… Нелюдь…

Тело по-прежнему решает за меня, не давая возможности обдумывать действия.

Приподнявшись, я что есть силы бью Морозова коленом в пах, чтобы за один удар вытравить из памяти кадр его топорщащихся трусов.