Мама смахивает слёзы и мотает головой, но меня уже не остановить. Вся боль, унижение и непонимание, накопленные годами, выплёскиваются в этот длинный хлёсткий монолог.

— Хочешь знать, почему я сбежала без спроса? Потому что учёбы и натирания столов мне недостаточно для счастья. Мне двадцать! Я хочу ходить на свидания, танцевать, общаться и не чувствовать себя преступницей! Вы с Виленом Константиновичем решили причинить мне добро, выдернули из привычной жизни и бросили в змеиное гнездо. Ты понятия не имеешь, чего я натерпелась в первые недели учёбы! Как меня унижали, уничтожали просто потому, что я другая… Ты серьёзно задаёшься вопросом, почему я не отпрашиваюсь у тебя? Да потому что знаю: ты помотаешь головой и откажешь, независимо от аргументов. Потому что ты совершенно не видишь и не слышишь меня и вечно пытаешься сровнять с землёй. Недаром же вечно спрашиваешь: кем я себя возомнила? Как будто я самый ничтожный человек на свете. Да никем я себя не возомнила, мам. Я самая обычная и никогда и не думала об обратном. Я просто не хочу ощущать себя хуже других — только и всего.

Отступая назад, мама щупает трясущейся рукой воздух до тех пор, пока беззвучно не оседает на кровать.

— Как тебя унижали в университете?

— По-разному. — Нахмурившись, я смотрю в сторону. — Обзывали, коллективно бойкотировали, пинали рюкзак… гоняли к декану по сфабрикованным обвинениям… Вызывали на совет, где пытались отправить на принудительные сеансы психотерапии. Сейчас уже всё в порядке… Леон за меня заступился. Проблема только в Морозове. Он хотел, чтобы я стала его прислугой…

Поняв, что мама не знает о существовании кастовости в распиаренном вузе, я считаю нужным пояснить:

— Прислугой становятся те, кто попал в университет так же, как я — по случайности, а не из-за того, что подтираются деньгами. В обязанности прислуги входит всяческое угождение хозяину в обмен на возможность спокойно учиться. Секс, как мне объяснили, тоже часть договорённости. После того как я отказала Морозову, находиться в универе стало совсем невыносимо. Тогда меня заступился Леон, и всё наладилось. Но Морозов затаил обиду и на дне рождения Тимура вломился ко мне в номер и стал лапать… Порвал моё бельё и колготки… Я умоляла его остановиться, но он и слышать не хотел. Это было очень страшно. Потом появился Леон и избил его до полусмерти. Так, что его увезли на скорой. Что теперь будет — я не знаю.

Мама смотрит перед собой. Сплетённые пальцы мелко дрожат, как и губы.

— Я и понятия не имела, что… — её шея судорожно дёргается. — Что у тебя всё вот так… Тебе нужно было мне рассказать…

— А ты бы мне поверила?

Накрыв рот ладонью, она всхлипывает и мотает головой.

— Прости меня… Я паршивая мать… Должна была защищать тебя… Поэтому нет доверия… Ещё и ударила… Прости, пожалуйста, прости…

Она выглядит такой раздавленной, маленькой и уставшей, что на глаза наворачивается новая порция слёз. Маму становится жалко.

— Мам, не плачь… — хриплю я, глядя на посеребрённую прядь волос, выбившуюся из пучка. — Сейчас ведь уже всё в порядке…

Плотину прорвало не у меня одной. Сгорбившись, мама плачет. Её хрупкие плечи дёргаются в такт всхлипываниям, сквозь натянувшуюся ткань форменного платья проступают шишечки позвонков.

Повинуясь порыву, я опускаюсь на колени перед ней, ловлю тонкие сухие ладони с голубыми ручейками вен.

— Мам… Не надо, пожалуйста.

Мама обхватывает мои руки в ответ, прижимает ко рту, быстро и часто целует.

— Прости, доченька, прости… Прости меня, если можешь… Ты такая, как мне нужно… Другой дочери мне не надо… Прости меня, прости… Обещаю, с этого дня всё будет по-другому.

Леон

Воздух в кабинете отца непривычно тяжёлый, напоенный сигарным дымом. Сам он стоит у окна, глядя во двор. Даже не поворачиваясь, ему удаётся задать напряжённый тон беседе — необходимый навык для кандидата в мэры.

— Присаживайся.

Я послушно занимаю кресло, гадая, как много отец знает. Вчера я написал только о том, что ночевать буду не дома, и попросил в случае необходимости сказать Инге, что Лия со мной.

— Мне, как ты понимаешь, уже всё известно, — начинает он, наконец обернувшись. — Я, мягко говоря, впечатлён. О чём ты думал, Леон? — его голос понижается до возмущённого шипения. — Ты же мог его убить!

Я стоически встречаю его обвиняющий взгляд. Ещё вчера ночью, после того как эмоции чуть поутихли, я примерно понимал, что меня ждёт. Держать последствия в голове и встретиться с ними лицом к лицу не представляет большой разницы.

— Если бы я в тот момент мог думать, то наверняка нашёл бы возможность остановиться. Но очевидно, что думать я не мог.

— И что же лишило тебя такой опции? — впервые за долгое время я слышу в голосе отца скепсис, словно он не слишком доверяет моим словам.

— Он пытался изнасиловать Лию.

На его лице появляется выражение растерянности и изумления. Если информация до него и дошла, то не в полном объёме, так что можно больше не гадать об её источнике.

— Это Лия тебе сказала? — переспрашивает он после длинной паузы.