Фотографирую и отправляю с припиской: «Классика «Красотки» — себе она купила пол магазина, а ему — галстук. Но ты не носишь галстуки, поэтому я купила тебе зажим».

Вадим присылает ржущий смайлик.

Покупаю еще пару платьев — одно длинное, вечернее, из струящегося темно-синего шелка, с абсолютно голой спиной. Другое — короткое, дерзкое, из тонкого черного кашемира, которое, для максимального эффекта, нужно носить строго без белья. Еще — замшевые ботильоны на высоченном каблуке, которые делают мои ноги абсолютно бесконечными. Несколько комплектов шелкового белья, такого дорогого и провокационного, что его запросто можно положить на депозит в швейцарский банк. Авдеев никогда ничего такого не просил и даже не намекал, но мне отчаянно хочется, чтобы у него перехватывало дыхание. Просто когда я встречу его вот так. Просто когда он посмотрит на меня и расправиться с дорогим шелком точно так же беспощадно, как когда-то с моими копеечными трусиками.

Пообедать иду в маленький итальянский ресторан в Гринвич-Виллидж, с клетчатыми скатертями и запахом свежей выпечки. Заказываю пасту с морепродуктами и грейпфрутовый сок. Делаю пару кадров и тоже скидываю Вадиму.

Я: Думаю, что рискую не влезть в обновки…

Хентай: Главное, оставь место для меня.

Я: Сомневаюсь, потому что у меня по плану еще десерт.

Еще час гуляю по Bergdorf Goodman, ощущая себя Алисой в стране модных чудес. Потом Balenciaga, где консультант с внешностью модели пытается убедить меня, что мне жизненно необходимы кроссовки за две тысячи долларов. Я вежливо отказываюсь, но покупаю у них идеально сидящие джинсы. Заглядываю в бьюти-угол на втором этаже Saks Fifth Avenue. Примеряю ароматы, долго думаю, какой бы он заметил первым — новый пудровый от Chanel или что-то более дерзкое, кожаное, от Tom Ford. Останавливаюсь на последнем. Пусть знает, что я могу быть разной.

Пакеты уже не помещаются в руках, приходится вызывать машину, чтобы вернуться в отель. И еще один забег на пару часов.

Вечером, уже в номере, я фотографирую ему эту огромную, без преувеличения гору — пакеты с одеждой, коробки с обувью, флакончики, маленькие упаковки с разной всячиной. Потом, поддавшись порыву, присылаю просто фото приоткрытых губ, чуть подкрашенных новой помадой, с припиской: «Здесь мог быть Ваш член, Вадим Александрович». Он не отвечает сразу. Я успеваю принять душ, переодеться в один из новых шелковых халатов. Но когда его сообщение наконец приходит — я выдыхаю с облегчением, которого сама от себя не ожидала.

Хентай: Неплохо, Барби. Почти разорила.

Хентай: А вот твои губы чуть не стоили мне испорченной репутации.

Я: Я старалась.

Я: Во сколько будешь? Я закажу ужин в номер.

Хентай: Буду поздно, Барби. Ужинай без меня.

Я обессиленно спускаюсь на пол, на колени. Растекаюсь вокруг разноцветной дорогой мишуры, которая моментально теряет вкус радости и превращается в груду хлама. Я бы все это вернула без сожаления, если бы взамен получила вечер с ним. Можно даже без секса — он же так чертовски устает, мой Хентай. Я бы просто… хотя бы побыла рядом. Чтобы он приехал прямо сейчас, вошел, уставший, снял пиджак и запонки. Чтобы провел рукой по моей спине, когда я подойду, поцеловал в шею, и я смогла бы свернуться калачиком у него на груди, слушая, как бьется его сердце.

Мне хочется выплакать ему все это в длинном-длинном сообщении. Сказать, что плевать я хотела на подарки и цацки.

Но я помню, что поклялась быть послушной куколкой — терпеть и ни о чем не просить. Принимать его целиком — вот с такой жизнью. И тихо радоваться, что в ней вообще есть место для меня — грязной маленькой суки.

Я: Тогда съем что-то жутко дорогое под жутко безвкусную «Красотку» в гордом одиночестве.

Но никакую «Красотку» я, конечно же, не смотрю. Прячу себя в новом огромном мягком худи с кричащей надписью «AMERICAN LUXURY», которое купила просто потому, что оно показалось забавным и уютным. Подтягиваю кресло к смотровому окну, забираюсь туда с ногами и пытаюсь делать вид, что читаю книгу, хотя на самом деле постоянно проверяю сообщения от него и прислушиваюсь к каждому звуку (в номере с идеальной шумоизоляцией), надеясь, что случится чудо и Тай вырвет для меня хотя бы час своего драгоценного делового времени. Когда через какое-то время в дверь номера и правда стучат, несусь открывать, даже если мозг подсказывает, что Вадим бы точно открыл своим ключом. На пороге — сотрудник отеля, с тележкой, на которой огромный — без преувеличения — сет суши в лакированной деревянной коробке. И красивые серебряные палочки. Несколько разноцветных моти на блюде, украшенном сахарной пудрой и какими-то розовыми лепестками. Холодный зеленый чай с лимоном в большом прозрачном стакане.

Я показываю, что лучше поставить все это к моему месту у окна, а когда сотрудник отеля уходит, пожелав мне приятного вечера, делаю пару фото и сбрасываю Вадиму с припиской: «Не удивляйся потом, если найдешь в своей кровати бегемота, а не стройную лань!»

Он не читает сразу — наверное, страшно занят. Хотя уже так поздно.

Он точно на деловых переговорах? И даже если так — может, там стриптизерши, эскортницы? Я же знаю, как устроена изнанка мира переговоров о больших деньгах, и что прилизанно там бывает только на фото в бизнес-журналах.

А может он все-таки со своей «не к ночи будь помянутой» Лоли?

Я отправляю в рот огромное по размеру суши прямо из самого центра «композиции», жую и пытаюсь заглушить вкус ядовитой ревности. Напоминаю себе, что сама согласилась, что должна верить, что у нас с ним — не про любовь до крышки гроба, а про «удобно и хорошо на данном этапе». Но это ни хрена не работает. Потому что… ну как его можно не захотеть себе, господи?! Да на Авдеева все тёлки шеи сворачивают в абсолютно любом месте, где бы он не появился!

Аппетита у меня нет, но я все равно ем, потому что это заказал Вадим (подумал обо мне даже где-то там, где его «сожрал» этот огромный город), разглядываю сверкающий огнями город очень далеко внизу. Включаю музыку на телефоне, но почти сразу и выключаю.

Время тянется мучительно медленно. Я перебираю покупки, развешиваю платья в шкафу. Снова пытаюсь читать, но буквы расплываются перед глазами. Мысли мечутся от «С кем ты сейчас, Тай?!» к Гельдману и его угрозам, а потом, на сладкое, всплывает еще и Дэн — потому что он как будто… слился. И меня это ни хрена не радует, потому что кажется слишком странным.