Не прыгнуть к нему в койку.

А сделать то, что я должна сделать в память об отце, а потом — совершить прыжок. Но в неизвестность с пометкой на каждом утре: «Возможно, сегодняшний день станет твоим последним».

Из кафе я на автопилоте еду в танцевальную студию.

Это просто какой-то джекпот, что сегодня я здесь практически в одиночестве, потому что всех моих подруг свалил какой-то вирус, а еще одна девушка, которая занимается с нами, просто ушла в другой конец зала и мы с ней как будто даже на разных орбитах.

Я полна решимости выколотить из себя всю романтическую чушь одной изнуряющей тренировкой. Взять — и завернуть в танец все самые сложные трюки, испытать тело на прочность, вколоть в сердце дозу адреналина и расслабиться. Переодеваюсь, собираю волосы в пучок — смешной и нелепый. Смотрю на свое отражение — и вижу там какое-то дно.

Господи.

Похлопываю себя по щекам. Привожу себя в чувство.

Но взглянуть на пилон, как внутри уже все рушится.

Он — как Авдеев. Этот стальной шест, холодный, неподатливый, иногда слишком скользкий, иногда — жестокий до синяков. Как и Его Гребаное Величество. На секунду мне даже кажется, что он даже пахнет так же, но это просто химия мозга.

Я начинаю разминку, тело реагирует по инерции. Сгибаюсь, тянусь, кручу шею, встаю на носки — все, как учили. Но мысли… мысли носятся, как мошки под потолком.

Я помню всю наша переписку после той ночи, когда он ушел. Хотя правильнее и точнее будет сказать — мою с ним переписку. Я пишу. Он — коротко отвечает, ровно столько, сколько нужно, чтобы выдать реакцию.

Я больше не буду ему писать. В жопу. Если вот так выглядит его «у меня не очень много времени на тебя, Барби», то без проблем — у меня на вас, Грёбаное Величество, времени нет даже подумать.

Берусь за шест. Подтягиваю себя вверх, делаю разворот. Воображаю, что выступаю на самой лучшей сцене страны, на самом крутом конкурсе и все меня хотят, а я — просто свободна: от мести, от прошлого, от панических атак и от мыслей о мудаке, который просто играет со мной по настроению. И который мне настолько уже похуй, что я даже ненавидеть его не могу.

Отключаюсь на секунду, лечу в завитке вниз, чувствую, как тянет внутреннюю поверхность бедра. И с размаха — на пол, потому что руки слабеют от внезапных воспоминаний, когда у меня точно так же тянуло между ног.

Лежу несколько секунд просто в позе креветки, пока моя «невидимая» соседка по студии не подходит с вопросом, все ли у меня в порядке. Я показываю поднятый вверх большой палец, но не встаю. Просто смотрю в долбаный белоснежный потолок, пытаясь (в который раз) нащупать в себе «контрольную точку», после которой все стремительно покатилось в пропасть. Откатываюсь назад все дальше и дальше, с ужасом осознавая, что дело — совсем не в сексе. Что я просто влетела в этого самовлюбленного мудака в ту минуту, когда впервые увидела, и все, что было потом — просто приближало вот этот момент, где я — размазанная, с новой порцией самоистязаний на коже после тренировки, которая ни хрена не помогает.

Я всегда знала, что пилон — это боль, которая исцеляет.

Но сейчас… нет. Сейчас только напоминает, что нет ничего, что бы спасло меня от Вадима.

Но я встаю, переключаю музыку и уже просто танцую, изредка хватаясь за шест, чтобы справиться с головокружением.

А может, ну его все? Просто собрать вещи и сбежать. На тот конец света, где меня не найдет ни совесть за грязную память отца, ни мысли об Авдееве.

Даже если ты прямо сейчас сядешь на звездолет и отправишься в другую Галактику через черную дыру, Крис, ты же знаешь — поздно.

Уже. Слишком. Поздно.

Телефон лежит на полу, просто посреди студии.

Каждый раз, когда музыка замирает, я срываюсь на экран. Проверяю. Нет. Хочу просто вонзить в него каблук, представляя, что это сердце Авдеева — такое же стальное, с армированным стеклом и абсолютно бесчувственное.

Ни новых сообщений. Ни уведомлений. О такой роскоши, как звонок, я вообще даже не мечтаю. Наверное, земля разверзнется быстрее, чем одной дурной Барби перепадет такая королевская милость.

За час с небольшим я сто раз даю себе обещание не ждать — и ровно столько же раз его нарушаю. И все равно, не выдержав, как дебилка, просто хватаю его, открываю диалог и пишу: «Ты когда прилетаешь?» Отправляю. Через пять минут — добавляю: «Я знаю, ты занят. Просто хотела уточнить».

Перечитываю. Ненавижу себя. Удаляю.

Потом опять пишу. Уже другое. Уже мягче. Уже не такое отчаянное: «У нас сегодня снова дождь, представляешь? У тебя все хорошо?»

И отправляю.

Отправляю, блядь.

Потому что не могу иначе. Потому что он у меня под кожей. Потому что я скучаю. Потому что ревную. Потому что я не знаю, с кем он сейчас, но знаю, что не один.

Потому что, если он сейчас лежит с ней, с этой неприкасаемой Лоли/Лори, и ее волосы рассыпаются у него на груди, а он одной рукой листает мессенджер, видит мои сообщения, но нарочно не отвечает — мне правда захочется врезать головой в пилон.