Он судорожно кивает, захлебываясь собственной кровью.

Разжимаю пальцы. Позволяю его беспомощной туше тряпкой упасть на пол.

Снимаю пиджак, потом рубашку. Вытираю об нее окровавленные пальцы. Бросаю ему в лицо.

— Убери за собой, — говорю, направляясь к выходу.

Я выхожу из туалета. В холле — все та же музыка, все те же улыбки, все тот же фальшивый блеск.

Никто ничего не заметил, потому что всем тут на всех насрать.

Я иду через зал, замечаю гельдмановскую «псину».

— У тебя проблема, мужик, — бросаю на ходу. — Небольшая. Гельдман упал. В туалете. Кажется, сломал нос, пока ты тут пялишься на силиконовые сиськи.

Я сижу на жесткой скамейке в белоснежном коридоре и смотрю в окно.

За стеклом — первые числа марта и снегопад. Крупные, ленивые хлопья медленно кружат в сером воздухе, ложатся на голые ветки деревьев, на крыши машин, на асфальт. Тают, едва коснувшись земли, превращаются в грязные, унылые лужи.

Как и мои надежды.

С момента нашего разрыва прошло две недели.

Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов.

Бесконечность.

Я уже почти не плачу. Не потому, что стало меньше болеть. А потому, что больше нечем — слезы закончились. Внутри — выжженная пустыня. Сухая, потрескавшаяся земля, по которой гуляет колючий ветер. Иногда он приносит с собой обрывки воспоминаний — его смех, поцелуи, насмешливое «Барби». И тогда боль, которая уже стала частью меня, как вторая кожа, вспыхивает с новой силой. Я учусь ее глушить.

Учусь заново дышать. Медленно. Ровно.

Вдох. Выдох.

Три дня назад я была у врача. Сидела в кресле, разглядывала потолок.

Ждала приговор.

Мне сделали УЗИ. Я смотрела на черно-белый экран, на маленькое, пульсирующее пятнышко, и не чувствовала ничего. Абсолютно.

— Пять недель, — сказала врач, хотя сначала я услышала какую-то абракадабру и, кажется, «вы не беременны, что за вздор, тесты тоже могут ошибаться, все три». — Поздравляю, Кристина Сергеевна.

Пять недель.

Я мысленно отматываю время назад.

Не Калифорния. Не наш прощальный, отчаянный секс на огромной кровати с видом на океан. Не та ночь в Нью-Йорке, когда я призналась ему в любви.

Нет.

Я залетела на конюшнях. Как раз в тот день, когда у нас случился первый незащищенный секс, и Вадим рассказал, что детей у него быть не может.

Может, Вадим Александрович.

Я тогда так и не сходила к врачу, хотя у меня была назначена запись. После разговора с Гельдманом, после того как он загнал меня в угол, просто… вылетело из головы. А потом уже торчало: «Ну он же все равно не может, вернемся — тогда и схожу к врачу».

Хотя, какая к черту разница. Если это уже все равно ничего бы не изменило?

Неделю назад курьер принес мне конверт. Толстый, из плотной бумаги, с логотипом «MoneyFlow», с документами на увольнение. Расчетный лист. И круглой суммой компенсации за неиспользованный отпуск (смешно, я проработала два месяца).

Видимо, это была плата за то, что мое Грёбаное Величество так красиво меня поимел и так «изящно» выбросил — целую и невредимую.

Я порвала все это на мелкие кусочки и выбросила в мусорное ведро.

Потом собрала все осколки. Бриллиант, который он надел мне на шею в той беседке у моря, я сняла в тот же вечер, когда он ушел. Пальцы до сих пор помнят холодный, гладкий камень. Я инстинктивно тянусь к шее, но там пусто. Я отправила его обратно, в офис, на его имя. Вместе с картами — розовой и желтой — ни одной из которых так ни разу и не воспользовалась, и ключом от его квартиры в «Престиже».

Маленький, жалкий жест гордости. Как будто это могло что-то изменить.

Вещи я оставила. Все эти платья, туфли, сумки — они висят в шкафу, как призраки другой жизни. С бирками. Я не могу их носить. Не могу даже смотреть на них. Но и выбросить — не поднимается рука. В чем же виновата стильная замшевая «Роу»?

Я не знаю, что мне делать.

Мой план мести, моя цель, все, что двигало мной последние два года — все превратилось в пепел.

Я не хочу ничего.

Нужно искать работу. Как? Где? Куда я пойду?

Этот город беспощадно на меня давит, душит воспоминаниями.

Каждый угол, каждая улица. Даже любимый соленый запах моря теперь сводит с ума.

Нужно уехать. Но куда? У меня никого нет. Ни друзей, ни родных.

Я — одна. Абсолютно одна.

Я смотрю на свои руки, лежащие на коленях. Они дрожат. Мелко, почти незаметно.