И вот как я за это награждена. На моей голове оказалась корона, а королевство, жаждет моей смерти.

— Ты подстриглась, — мягко говорит Элли, в ее голосе слышится вопрос. Смочив ткань теплой водой, она начинает вытирать засохшую кровь, покрывающую мою кожу.

Она возится с особенно упрямым пятном у подбородка, когда я бормочу:

— С такими волосами стало трудно убегать от смерти.

Гораздо проще сказать это, чем озвучить жалкую правду. Гораздо легче, чем вспоминать, как кровь прилипла к моим волосам настолько, что я умоляла Кая отрезать их. До сих пор бледнею при одном ее виде. До сих пор чувствую ее на ладонях. До сих пор боюсь, что она снова зальет мои руки только уже от другого, любимого человека. Хотя их осталось так мало… и это, пожалуй, приносит даже странное облегчение.

Я наблюдаю, как Элли тянется к ножницам.

— Хочешь, я подравняю? Концы немного…

— Нет, — выпаливаю я. А потом мягче: — Спасибо. Я хочу оставить все как есть.

Элли кивает, хотя я почти уверена, что ей не дает покоя причина. И, если бы она спросила, я бы рассказала. Я бы объяснила, почему не могу отпустить эти кривые кончики.

Я много раз подрезала челку Адине. И выглядела она точно так же.

Эти неровные серебристые пряди напоминают мне о долгих ночах в Форте, когда я подстригала кудрявую челку Адины, не видя ничего, кроме звезд. Ей было щекотно и она хихикала, пока я неровно стригла ее волосы. А потом мы смеялись, обвиняя друг друга в неудачном результате.

Теперь я никогда больше не получу такой возможности. Поэтому я держусь за эти воспоминания с помощью кончиков своих собственных волос.

— А как это было? — наконец спрашивает Элли с распахнутыми глазами. — Бежать через Скорчи вот так?

— Одиноко, — шепчу я. — Страшно.

Элли медленно кивает, заправляя прядь за мое ухо.

— Но тебе идет такая длина. И… я рада, что ты вернулась. Живая.

— Спасибо, — тихо отвечаю я. — Я сама в таком же шоке, как и весь двор.

— Да, я слышала об этом. — В ее голосе слышится мука. — И не могу сказать, что прислуга восприняла это намного лучше.

— Могу себе представить, — стону я. — Честно говоря, не удивлюсь, если повара отравят меня еще до конца недели.

Элли качает головой, все так же аккуратно проводя тканью по моей коже:

— Нет-нет, они не посмеют. Не после того, как король объявил тебя своей невестой.

Объявил меня своей.

Я никогда не думала, что эти слова будут ассоциироваться с Киттом. С другой стороны, его брат… Я точно знаю, каково это, когда Силовик заявляет на тебя права. И я приняла это.

— Ну, это… обнадеживает, — бормочу я.

— Ему стало намного лучше, знаешь ли, — мягко добавляет Элли, скользя взглядом по шраму на моей шее. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не съежиться под тяжестью ее очевидного беспокойства. Но, к счастью, она продолжает: — После коронации его редко видели. Он держался особняком, запершись в своем кабинете. — Она наклоняется вперед, понижая голос, как будто мы были не единственные в этой комнате. — Он выбрасывал свою еду из окна. Некоторые из нас, слуг, натыкались на кучу объедков под его окном во дворе. — Хотя, конечно, это неудивительно, — вздыхает она. — Он ведь горевал по отцу после произошедшего. — Ее глаза встречаются с моими, прежде чем она отводит их в сторону. — Похоже, визиты Калума пошли ему на пользу. Его Величество наконец услышал, что происходит в стране, не из отчетов, а от живого человека.

Я медленно киваю, все еще пытаясь сложить этот странный пазл.

— То есть Калум навещал его? В кабинете?

— Ну… не сразу, — уточняет она. — Сначала он несколько дней провел в подземелье, переживая… Чума знает что. Но, видимо, Китт что-то в нем увидел и стал говорить с ним по-человечески. — Элли пожимает плечами. — Это все, что я знаю. Все, что знает прислуга.

Я никогда прежде не испытывала такой смеси шока и полного отсутствия удивления.

Такое противоречие — единственно логичный отклик на последний час моей жизни.

Потому что, несмотря на все, на свою веру в него, я никогда по-настоящему не верила, что Китт рискнет идти наперекор всему, чему учил его отец.

Похоже, я оказалась права. Этому королю не так уж важно единство Илии — лишь бы королевство выжило, любой ценой.

Я почти нахожу в себе смелость улыбнуться. Потому что это начало.

У Китта есть полное право ненавидеть меня после того, как я убила его тирана-отца. Но он нуждается во мне. Вместе мы можем спасти это королевство не только от гибели. Мы можем освободить его от сегрегации, что отравляла эти земли десятилетиями. Возможно, без Эдрика, который больше не нашептывает сыну ложь и не подогревает его жажду одобрения, Китт впервые сможет мыслить ясно.

А если рядом с ним Калум — советник, помогающий видеть правду, — тогда надежда еще есть. Его красноречие и та сосредоточенность, с которой он слушает, делают Чтеца Мыслей по-настоящему убедительным. Или, быть может, он просто использует свою способность, чтобы пробираться в наши мысли, выуживая чувства и убеждения, прежде чем произнести именно то, что нужно услышать.

Мой взгляд падает на кровать, рядом с которой валяется единственная моя вещь — грязный мешок. Вероятно, его принес в покои один из слуг. Не по своей воле. Но внутри — дневник. Тот самый, который я мечтаю показать Калуму. И Китту.