Шэннон насмешливо покосилась на Смиту. Она словно говорила: видишь, с чем мне приходится иметь дело?

– А нам где ждать? Можно с ней? – спросила Смита Мохана.

– Что? – Он рассеянно посмотрел на нее, словно забыл, кто перед ним. – Да, конечно. – Он повернулся к сестре. – Чало, пойдем.

Шэннон протянула руку Мохану, а санитар тем временем отстегнул кровать на колесиках, крепившуюся к стене.

– Спасибо, друг, – сказала она, – не знаю, что бы я без тебя…

– Не благодари. – Мохан категорично затряс головой. – Скоро увидимся.

– Иншалла, – ответила Шэннон, и Смита улыбнулась, услышав, как спокойно та употребила это слово.

Нандини шла рядом с кроватью, пока Шэннон катили в операционную; Смита и Мохан шли следом. Процессия остановилась у большой металлической двери.

– Дальше можно только пациентам. – Словно готовясь к возражениям, медсестра многозначительно взглянула на Нандини. Но та лишь молча кивнула и сжала руку Шэннон.

– Удачи, – произнесла она.

– Спасибо, Нан. Завтра выезжайте пораньше, хорошо? Заедешь за Смитой, и…

– Шэннон, – хором произнесли Мохан и Нандини, и Шэннон улыбнулась.

– Скоро увидимся, – сказала она. – Вы пока идите перекусите.

Они вернулись в палату Шэннон, по пути рассеянно разговаривая о том о сем. Нандини тут же подошла к окну и встала там, повернувшись спиной к Смите и Мохану. Смита вопросительно взглянула на него, но он, кажется, ее не замечал. Разговор не клеился, и минут через десять Мохан встал.

– Пойду прогуляюсь, йар, – сказал он. – Больничная атмосфера давит.

Смите стало не по себе при мысли, что ей придется остаться наедине с Нандини: Мохан выступал своего рода буфером. Девушка обернулась, и Смита заметила, что ее глаза опухли и покраснели. Она задержала дыхание.

– Нандини, с Шэннон все будет в порядке, – произнесла она.

– Я нужна ей здесь! – горячо воскликнула Нандини. – Врач сказал, она будет долго восстанавливаться. Шэннон рассказывала, что ты родилась в Индии и выросла здесь. Может, ты поедешь в Бирвад одна?

Причина недовольства Нандини была ей понятна, но все равно ее враждебность застигла ее врасплох.

– Я… я уехала из Индии двадцать лет назад еще ребенком. Я даже не уверена, что смогу объясниться с местными на хинди. Я никогда не водила машину по индийским дорогам.

– Смита, – вмешался Мохан, – Нандини это не со зла. Она просто тревожится за подругу. Хай на, Нандини-бхен [21] ? Ты же на самом деле не хочешь, чтобы Смита поехала одна?

Прошло несколько секунд. Наконец Нандини кивнула.

– Вот и хорошо, – отрывисто произнес Мохан, словно не заметил, с какой неохотой Нандини отвечала. – Недаром Шэннон нахваливала тебя за профессионализм. Любой может допустить минутную слабость. – Он потер ладони. – Чало, хорошо, что мы все выяснили. Теперь я пойду прогуляюсь. Может, принесу вам чего-нибудь поесть. – Он взглянул на Смиту. – Хочешь что-нибудь? Взять тебе завтрак?

Смита встала.

– Вообще-то, если ты не против, я пройдусь с тобой. Подышу воздухом.

Мохан взглянул на Нандини.

– Тик хай [22] ? Звони, если возникнут проблемы.

Но Нандини, кажется, была только рада избавиться от Смиты; видимо, их неприязнь была взаимной.

– Да-да, идите, – закивала она. – Я позвоню, если будут новости.

– Шэннон пока даже не ввели наркоз. Нам тут еще несколько часов сидеть.

На выходе из больницы в нос ударил соленый морской воздух; Смита сделала глубокий вдох.

– Какое красивое место для больницы, – сказала она.

Мохан с любопытством на нее посмотрел.

– Хочешь сходить посмотреть на море?

– А можно? С радостью. Ведь мне завтра уезжать и работать. – Она услышала недовольство в своем голосе и смущенно закусила щеку.

– Конечно. Пойдем.

Мохан шел по внешней стороне тротуара, ближе к проезжей части; Смита улыбнулась этому машинальному проявлению учтивости. Когда они жили в Мумбаи, папа тоже всегда так делал.

– Правильно ли я понял: ты не очень хочешь ехать в Бирвад, какова бы ни была причина? – спросил Мохан. Его тон был спокойным и дружелюбным.