– Конечно.

Глядя, как жадно Смита грызет кукурузу, старуха улыбнулась. Смита заметила, что Мохан на нее смотрит.

– Извини. Обычно я не ем уличную еду, боюсь отравиться. Но я всегда любила специи, которыми они натирают початки.

Мохан потянулся за кошельком, но Смита его остановила.

– Я сама заплачу, – сказала она. – Я обменяла деньги…

– Смита, – прервал ее Мохан, – ты моя гостья.

– Да, но… – Тут вмешалась старуха-продавщица, и Смита вздрогнула от неожиданности.

– Пусть мужчина платит, детка. Таков обычай.

– Видишь? – улыбнулся Мохан. – Слушай старших.

У стойки в приемной больницы Мохан улыбнулся дежурной и показал листок бумаги.

– Пропуск от врача, – сказал он.

– А у мадам? – спросила дежурная. Та же, что заставила ее ждать в приемной накануне.

Перемена в Мохане была едва заметна; он слегка расправил плечи.

– Все в порядке. Она со мной.

– Да, сэр, но часы посещений…

Он остановился и пристально посмотрел на женщину, сидевшую за стойкой.

– Все в порядке, – повторил он, и женщина кивнула. – Пойдем, – сказал он, взял Смиту за локоть и подтолкнул к лифтам. Она прекрасно понимала, что за сцена сейчас развернулась на ее глазах. Она украдкой покосилась на Мохана, поразившись произошедшей в нем перемене.

– Знаешь, – сказала она, пока они ждали лифта, – я бы хотела посидеть в столовой и поработать пару часов.

– Да, конечно, – ответил Мохан. – Как будут новости, я позвоню или приду за тобой. Но ждать еще несколько часов.

Он проводил ее до столовой.

– Звони, если что-то понадобится.

– Мохан. Хватит вести себя как мама-курица, йар.

Он поднял брови, услышав от нее свое любимое словечко, улыбнулся и ушел.

Смита включила компьютер и посмотрела на часы. В США была поздняя ночь, но ее отец поздно ложился. Она набрала его номер.

– Привет, бета, – услышала она голос отца. – Как отдыхаешь?

– Отлично, папа, – как легко ложь слетела с языка. – Я даже думаю остаться здесь еще примерно на неделю.

– Правда? – Несмотря на помехи на линии, она услышала удивление в его голосе. – Там так красиво? Мне всегда говорили, что это дивное место. Мама мечтала там побывать.

– Правда? – Почему он раньше об этом не говорил?

– Да. Не хотел говорить тебе до отъезда. Чтобы ты… не грустила. Отдохни как следует, бета. Я за тебя волнуюсь, ты слишком много работаешь.

Она подождала, пока пройдет комок в горле.

– Не больше твоего, – ответила она.

– Да что там я, бета, я уже старик, седой как лунь. Будущее за вами с Рохитом.

Хотя отец прожил в Америке двадцать лет, у него по-прежнему проскальзывали словечки из британского колониального диалекта. Смита с братом пытались его перевоспитать, но это было бессмысленно.

– А как там Рохит? – спросила она. – И малыш Алекс?

– Этот толстый маленький негодник? Ты бы знала, что он мне вчера сказал.

И папа принялся рассказывать историю об очередных проделках внука. Смита, как всегда, поблагодарила небеса за то, что Рохит произвел на свет потомство и подарил родителям внука. Ей никогда не хотелось иметь детей, а страхов ее одиноких сверстниц по поводу «тикающих часиков» она не разделяла. Алекс стал подарком не только для ее родителей, но и для нее.

Закончив разговор, Смита просмотрела почту и оставила сообщение Анджали с просьбой ей позвонить. Она читала статьи Шэннон о Мине, когда адвокат перезвонила и сказала, что в Бирвад надо выезжать уже завтра.

– Судя по всему, решение вынесут со дня на день. А вы вроде бы хотели заранее взять интервью у Мины и ее братьев.

– Да, я так и планирую.

– И обязательно поговорите с Рупалом. Деревенским головой.

– Как раз про него читаю, – ответила Смита.

– Он настоящий мерзавец, поверьте моему слову. Именно он за всем этим стоит.

– А братья?

– Пах [25] , – презрительно фыркнула Анджали. – Они просто невежественные крестьяне. Но этот человек… Он чудовище.

Монстр. Демон. Сатана. Смите часто приходилось сталкиваться с этими словами в работе: люди охотно навешивали эти ярлыки, пытаясь объяснить чудовищные поступки. После каждого случая массовой стрельбы в Америке стрелявшего моментально объявляли сумасшедшим монстром; никто не хотел рассматривать его преступление в контексте культуры, боготворившей оружие. Когда полицейский стрелял в чернокожего, его пытались выставить паршивой овцой. Но как быть с миллионами солдат, на первых взгляд нормальных, которых вербовали в армию, чтобы убивать незнакомых людей на войне? Неужели они все чудовища? Как пугающе легко миллионы людей соглашались участвовать в геноциде и в Холокост, и при разделе Индии [26] . Похоже, превратить человека в убийцу ничего не стоило; это происходило мгновенно, как поворот ключа в замке. Достаточно было использовать ключевые слова. Бог. Родина. Религия. Честь. Нет, проблема не в людях, подобных Рупалу. Проблема в породившей их культуре.