Я вял, думая, что теперь смогу расквитаться с Вандиным отцом.

Когда дезертир исчез за кустами сирени, я побежал в дом. В спальне пана Коваля были раскрыты настежь дверцы шкафа, хрустальное зеркало разбито. Пустой нижний ящик одиноко лежал перевернутым на паркетном полу. Всё остальное в комнате было как и раньше, за исключением покрывала на кровати - посредине, там где солдат ложил винтовку, когда рылся в шкафу, получились складки.

Фотель, [15] который, не знаю почему, пан Коваль называл «фотелем любовников», стоял под стеной так же, как и до его отпуска. Сундук, в котором он держал свой коротковолновый радиоприемник, был закрыт, его никто не трогал. Граммофон возле кровати вроде только и ждал, чтобы его включили. А из-за тяжёлых, наполовину задёрнутых штор, пурпурные обои казались ещё темнее обычного.

Это была спальня пана Коваля, тут он принимал женщин различного возраста и внешности. Даже нашу хозяйку. Некоторых из посетительниц я видел через замочную скважину оголенными. Как на меня, самой красивой была Анна. У неё были до пояса волосы и гладкая, будто из алебастра, кожа.

Один раз, думая что пан Коваль на работе, я, не постучав, зашёл в его спальню. Я стучал, даже если его не было дома, потому, что, казалось он всегда знал, что я делаю, хотя ничего не видел и ни о чём не расспрашивал.

Зайти в спальню пана Коваля во время его отсутствия - это вроде попасть в святилище. Я ощущал это и сейчас, когда стоял возле разбитого зеркала. К тому же это чувство усиливала фотография пана Коваля, на которую падали лучи утреннего солнца, проникающие сквозь щель между шторами. В золотой рамочке под стеклом, на письменном столе возле стола, правее окна, стояла фотокарточка.

На фото был стройный человек в форме австро-венгерской армии, одна рука была опущена в карман. Лицо его было ясным и открытым: прямой нос с чувствительными ноздрями, лукавый взгляд из-под длинных ресниц, подбородок с ямочкой посредине, любовно ухоженные усы. Это было уверенное, самоудовлетворённое лицо с улыбкой, как у святого Юрия, когда он убил дракона.

Рядом со спальней пана Коваля была моя комната, третья по площади. Небольшой стол, стул и кровать - вот и вся меблировка. Над кроватью висела икона Божьей Матери с младенцем Иисусом на коленях. Иисусик был голый, а его мать имела на себе шёлковое платье с золотой оборкой. Я знал мельчайшие детали образа, т. к. каждый вечер перед сном молился на него.

Мне не хотелось быть сейчас в своей комнате. Она казалась мне хмурой, а глянув на образ, я ощутил вину, что не молился с начала войны. Я взял учебник по биологии за прошлый год и пошёл в спальню пана Коваля. Там я раздвинул шторы, устроился в его «фотеле любовников» и принялся за раздел амёб.

Вскоре я думал только про амёб. В конце концов они выскочили из учебника и заполнили всю комнату. Что бы не задохнуться, я распахнул окно и выпустил их на улицу, в поля.

В окно хорошо было видно поле - открытая равнина с небольшим озером посредине. Часть поля между озером и моей улицей называли Болгарскими огородами. Болгарская семья, которая эмигрировала сюда перед Первой мировой, выращивала там капусту и другие овощи. Поля по ту сторону озера тянулись до Кульпарковской улицы, которая вела к психиатрической больнице.

Глядя на домики вдоль Кульпарковской, я заметил какие-то небольшие фигуры, которые бежали по полю. Я не мог их рассмотреть. Но чем ближе они подходили, тем больше становились. Скоро десятки, сотни их заполонили поле.

Я узнал форму польских солдат. Они - кто пеши, кто на конях или велосипедах, неистово рвались в город.

Вдруг поле вспыхнуло взрывами. Солдаты спешили укрыться, но спрятаться было негде. Кое-кто падал на землю, но большинство продолжало бежать. Когда пули били их со спины, они пошатываясь, бросали винтовки, падали навзничь, раскинув руки. Одинокий автомобиль вспыхнул огнем.

Взрыв рядом с домом страшно напугал меня. Потом второй, третий - задребезжали стекла. Всё было усеяно битым стеклом. Фотокарточка пана Коваля упала со стола. Я лежал на полу, сжимая учебник, а взрывы сотрясали дом.

Скоро, почти одновременно все взрывы прекратились.

Тишину нарушало только чириканье воробьёв. Знакомый церковный колокол пробил семь часов вечера. В бинокль пана Коваля, который остался с Первой мировой войны, я осмотрел поле боя: сгоревший автомобиль, брошенное оружие и противогазы, воронки, поломанные велосипеды, обгоревшие трупы. Около берега озера плавал обезглавленный солдат и его товарищ - конь, только копыта торчали из холодной воды. С моей стороны поля с корнем вырвало и посекло пулями всю грядку синей капусты. Уцелело только три кочана.

Тяжёлую тишину разбил какой-то стук, словно железные молотки били по наковальням. Я наблюдал в бинокль, как немецкие танки подъезжали к психиатрической больнице. Выстроившись вдоль Кульпарковской, их контуры были четко обведены розовым солнцем. Очевидно, они были готовы ворваться в город.

Оставаться в спальне пана Коваля было слишком опасно, поэтому я взял винтовку, одеяло, подушку и спустился в подвал.

Свет от свечки был слишком тусклым, чтобы читать, поэтому от нечего делать я игрался с винтовкой.