На фотокарточках изображались радостные рабочие и крестьяне в аккуратной праздничной одежде, счастливые толпы, кидающие цветы под ноги освободителям, улыбающиеся солдаты, целующие детей и раздающие на все стороны подарки. На одной из фотографий была незабываемо трогательная сцена - усатый украинский крестьянин среднего возраста и российский солдат в каске обнялись и целуются в уста. «Навеки вместе» была подпись под фото.

«Будущее с нами!», «Они сделали возможной нашу победу!», «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» - подписи под фотокарточками командиров, генералов, маршалов. На самой большой фотографии, среди страницы, было изображение, безусловно, самого наиблагороднейшего и самого великого среди наших освободителей. Его звали Сталин. Лицо его светилось отцовской усмешкой.

Постепенно до меня доходила значимость этого момента. Я хотел быть в тех благодатных местах, где снимали эти фотокарточки. Однако, тут не было ни приветствий, ни объятий, ни подарков, ни поцелуев. Я оказался единственным, кто поздравлял и ничего не имел для них, даже цветочка.

Оглянувшись в надежде найти хоть какий-нибудь одуванчик, я решил сделать бумажные стрелы из «Правды Украины». Кидая их в солдат, я кричал: «Добро пожаловать! Добро пожаловать! Спасибо, что вы освободили нас!»

Однако, как и раньше, ответа не было. Они и дальше шагали по трое в шеренге. Сосредоточенно всматриваясь вперёд, они шла на запад. Наконец все прошли, даже гудящий грузовик с кухней на прицепе, оставив за собой только жалкое облако пыли.

Дорога снова опустела, но почему-то стала ещё сиротливее, чем раньше. Я одиноко сидел, лениво наблюдая, как ветер подхватил газету и понёс её в озеро.

Когда я наконец поднялся, солнце уже давно зашло за небосклон, захватив с собой дневное тепло. Когда я шёл холодным, каменистым полем, у меня в голове крутилось выражение «мир голодных и рабов». В этом ли мире я живу?

После того, как польская армия покинула Львов, а немецкая армия завоевателей отступила с предместья, авангард Красной Армии прошёл городом оставляя после себя пустоту. Власть, полиция, газеты, радио, электростанции — ничего не работало. Улицы без транспорта и людей наполнились какой-то призрачной тишиной. Бюро и магазины закрыты. Церкви были открыты, но туда никто не ходил. Также открытыми были склады, ограбленные польскими дезертирами. Только Кульпарковская улица подавала признаки жизни. По ней тянулась процессия к государственной винокурне, расположенной за психиатрической больницей.

Собственно, кто-то тогда быстро разбил могучие двери винокурни. Вскоре распространился слух, что там брошено миллионы литров чистого спирта.

Польское государство больше не существовало, значит винокурня открыта для всех.

Соблазненный постоянным ходом процессии, я перебежал поле, усеянное жертвами стычки с немцами, и присоединился к колонне. Мужчины, женщины, дети группировались, вооружившись кувшинами, канистрами, банками, бутылками, ведрами, жестянками, кастрюлями, даже ночными горшками… Передо мной семья из четырех человек толкала впереди себя разболтанную коляску с очень старой лоханкой. Колонна двигалась быстро и целенаправленно, без лишних разговоров. Тишину нарушало только бряцание металлической посуды.

Чем ближе мы подходили к психбольнице, тем больше встречали пьяных. Это свидетельствовало, что идти уде недалеко. Вонючие, без рубашек, босоногие, они ругались, спорили, дрались, смеялись, ржали, танцевали. Некоторые блевали и мочились прямо на тротуаре. Другие трахали женщин возле дороги, забыв стыд. Я не привык к такому, поэтому старался не осматриваться вокруг, но всё таки направлялся в винокурню.

Возле винокурни был настоящий ад. Рядом с дверьми, которые еле держались, толпа плыла в двух направлениях: одни выходили - медленно, осторожно, чтобы не потерять ни капли драгоценной жидкости; другие входили, отчаянно толкаясь и проклиная тех, кто мешал им. Вскоре и меня подхватил поток тел - толкаясь и выкручиваясь я проник в помещение. Мои глаза и ноздри всё больше жгло от алкогольных испарений.

Тарахтя пятилитровым жбаном, который подобрал по дороге, я осматривал громадный зал, его бетонный фундамент, кирпичные стены, и окна, церковного типа. Посредине стояла цистерна - громадный бак метров пять высотой и три в диаметре. Я прикинул, что в ней, наверно, около двадцати тысяч литров.

К верху цистерны вела узкая металлическая лестница. Из нижнего отверстия хлестал спирт. Вначале люди, наверно, ожидали своей очереди, но теперь они толкались и бились за доступ к крану. Большая часть спирта выливалась на землю, где его уже было по щиколотки. Мои босые ноги намокли и пекли.

Лестница казалась муравьиной дорожкой - её облепили пьяницы, которые пытались подняться вверх или спуститься. Наверху слышались звуки драки. Два мужчины хотели спуститься с небольшой платформы на краю цистерны, а те, кто был на лестнице, настаивали, что имеют право идти первыми. В ответ один из мужчин на платформе начал бить ногой по голове того, кто был под ним. Этот, что снизу, схватил его за ногу и толкнул с лестницы. Потеряв равновесие, тот, верхний, раскинул руки, как ворона на ветру, и бухнулся вниз, гулко ударившись о землю. Народ разбежался по сторонам.